Джек Тодд – Художник (страница 14)

Сегодня она ведёт троих своих сыновей в парк — не аттракционов, а в самый обычный городской парк, где и без них полно детей, их родителей и громко гавкающих собак — и делает это в своей привычной манере. Иногда он смотрит на неё и думает, что та живёт в каком-то собственном мире. Её бледно-серые глаза заволакивает едва заметная пелена, она часто смотрит куда-то сквозь — сквозь окружающих людей, сквозь выстроенные другими стены, сквозь чужие настроения. Видит что-то своё, чего он сам увидеть не в состоянии.

Они не ладят. Он шагает в стороне от матери и от братьев, цепляющихся за её ладони, переплетающих с её длинными изящными пальцами свои. Как один светловолосые, втроем те обсуждают яркость сегодняшнего солнца, приятную синеву неба и зелень травы, куда невзначай чуть не свалился один из них. Он всего этого не видит. Небеса для него затянуты серыми облаками, сквозь которые едва-едва пробиваются солнечные лучи, а трава отдаёт желтизной. На ней следы чужой обуви, она вытоптана и испачкана в грязи.

Зато он видит разные глаза окружающих людей, замечает самые мелкие их эмоции и видит краски там, куда многие не смотрят. В открытых ссадинах ревущего под деревом мальчишки, в красочной ссоре двух подростков у самых ворот, в едва заметном холме в тени раскидистого дуба. Там стоят цветы, и он подозревает, что это могила какого-нибудь домашнего питомца или парковой белки.

Ему хочется отгородиться от родственников. Они — все трое — так легко отпускают контроль, когда он сам не может расслабиться. Оглядываясь вокруг, никак не может понять, что же не так. Закрываясь от мира непробиваемой стеной собственных взглядов, заглянуть сквозь которую не может даже мать, он точно так же закрывается и физически. Его одежда застегнута наглухо, свои длинные и изящные, как у матери, пальцы он скрывает за парой простых тканевых перчаток.

В парке те смотрятся неуместно. Он весь смотрится здесь неуместно — от своих растрепанных, спадающих на лицо волос до потертого черного пиджака от школьной формы. На фоне восторженных, повисших на руках матери братьев он напоминает статную, но такую угрюмую тень.

Когда они со смехом валятся на траву, он не позволяет себе даже сутулиться и молча проходит мимо, поджав тонкие губы. Не понимает. За свои шестнадцать лет он не наблюдает в окружающим мире ничего интересного. Смотрит внимательно, с долей любопытства, и рассматривает пристально — словно под лупой, но в основном замечает лишь отвратительную по своей природе серость.

В этот мир хочется добавить искр. Точно таких же, какие он умеет высекать из бездомных кошек и собак. Чья-то собака как раз проносится мимо, сжимая в зубах красную летающую тарелку. Он помнит, что собачьи внутренности тоже красного цвета — совсем другого, темнее, но вместе с тем красивее. Но на этом вся прелесть заканчивается.

Точно так же, как и картины, нарисованные им в художественной школе, их искры не настоящие. Мир не становится ярче, не меняется, и слова матери не подтверждаются. Год за годом она твердила ему о незамеченной им красоте, о необходимости отпустить, расслабиться и поддаться течению, но ничего так и не произошло.

Она лжёт.

— Какая разница? — спрашивает он наконец. Лениво поворачивает голову в сторону родственников, но тут же отворачивается обратно. Ему не интересно. — В школе или нет, нужно быть готовым.

— К чему? — писклявый голос брата режет уши.

— К приключениям, дорогой, — говорит мать и треплет того по волосам. — Лоуренс, а тебе стоит понять, что ты не можешь всё контролировать. Дай себе передышку, иначе добром это не кончится.

Он может. Знает, что может — учится контролировать себя, окружающих и даже мир вокруг, когда наблюдает за людьми. За тем, как родители кричат друг на друга от недостатка дисциплины; за избалованностью и вседозволенностью младших братьев; за мелочными интересами большинства своих одноклассников. Он умеет смотреть сквозь точно так же, как делает это мать — чувствует слабые места людей, учится на них давить и побуждает других делать то, что нужно ему.

Если он отпустит контроль, станет только хуже.

— Перчатки-то тебе зачем? — брат тыкает в него пальцем, и он одергивает руку. Прикосновения раздражают.

— Чтобы не трогать таких, как ты, — его ухмылка наверняка противная, потому что брат — самый младший из них — возмущенно кривит лицо.

— Мама, Ларри опять дразнится!

— Да, он постоянно так делает! Зачем мы вообще его с собой берём? Он с нами даже не общается!

Ларри — до ужаса простое, неблагозвучное имя, и он терпеть не может, когда его так называют. В противовес тому, полное имя отлично ложится на язык, звучит благородно и куда лучше сочетается с тем образом, какой он сам себе создал.

Он устало вздыхает. Болтающаяся через плечо сумка бьёт его по левому бедру в такт шагам. Он соглашается прогуляться с ними по парку по одной единственной причине — сквозь этот парк пролегает путь в музыкальную школу.

— Он — творческая личность и видит мир иначе, — голос матери почти мечтательный. Она никогда не замечает, что её сыновья не ладят между собой. Для него загадка, замечает ли она что-нибудь вообще. Та и впрямь видит мир иначе. — К тому же, это мы с вами гуляем, а у него через полчаса начало занятий. Когда у тебя экзамен по скрипке, дорогой?

— Я сдал его на прошлой неделе.

Его не удивляет, что она забыла об этом. Такие мелочи для неё так же несущественны, как для него — её бесконечная любовь к лилиям. Дома не продохнуть от их удушливого запаха, но с годами все они привыкли. Несколько раз он ловил себя на мысли, что находит лилии в какой-то мере привлекательными.

Лилии принято ассоциировать со смертью и приносить на похороны, но мать снова и снова говорит ему о том, что лилии — цветы жизни. Так ли велика разница между двумя этими явлениями?

— У него сегодня пианино!

— Фортепиано, — поправляет он. Закатывает глаза. Ошибки — удел слабых, он ошибаться не любит, и ещё сильнее не любит, когда ошибаются другие.

— Зануда!

— Прости, дорогой, я совсем забыла. Уверена, что ты справишься и с ним. Не забудь, что вечером к нам на ужин обещали зайти Симмонсы, так что не исчезай, как ты это обычно делаешь.

— Куда ты вообще ходишь? — тут же встревают младшие. — Постоянно вечерами где-то шастаешь! У соседей собаки пропадают, а иногда говорят, что и дети.

— А если ты тоже пропадешь, Ларри?

— Тебя украдут маньяки за то, что у тебя такая рожа мрачная всегда!

— И ты их доведешь своим занудством!

Они смеются, а ему вовсе не смешно. Он смотрит на них из-под отросшей темной челки, и запоминает их глупые, бессмысленные эмоции. Запоминает выражение пустых и неинтересных глаз. Мелких, красиво переливающихся искр от матери они не унаследовали — такие он замечал лишь у неё, у себя и у некоторых людей на улице.

Их глаза сияют. Глаза его братьев — никогда.

— Так, ребята, довольно ссор, — мать хватает мальчишек за руки и уводит их в сторону. — Ещё и слухи такие разносите — ну просто жуть. Собаки убегают из дома, такое бывает. Потом они обязательно найдутся.

Не найдутся. Он знает.

— А никаких маньяков на нашей улице не живёт. Кто вам вообще такое сказал? Папа?

К их беседам он уже не прислушивается, да и ответа матери так и не даёт. Она и без того догадывается, что на ужин он не придёт — и наверняка не расстраивается. Он ускоряет шаг и поворачивает на одну из протоптанных дорожек, выходит из парка и лавирует среди спешащих по своим делам людей.

Из головы никак не идёт мысль о лилиях. Насколько велика разница между жизнью и смертью? Может ли человек в свои последние мгновения стать куда ярче, прекраснее, чем оказывается при жизни? Он точно знает, что это работает с животными. Незначительно, но они трансформируются, меняются — их глаза перед смертью выглядят иначе.

Люди — тоже животные.

Собственные желания не дают ему покоя. Зуд нетерпения бродит по всему телу, — от макушки до кончиков пальцев — и едва не подводит его на экзамене. Он справляется. Контролирует свои действия, чувства и желания, но избавиться от нервного возбуждения окончательно всё-таки не выходит.

Если люди — тоже животные, то ему нужно узнать, прячут ли они искры глубоко на дне своих глаз. Сегодня он точно не придёт на семейный ужин. Он почти уверен, что не придёт домой и завтра — на этот раз его даже хватятся. Братья раздуют из этого настоящее событие.

«Ларри всё-таки забрали!», — он почти слышит их голоса, и по привычке кривится от этого отвратительного сокращения.

Поворачивает вовсе не в сторону дома, когда выходит из здания музыкальной школы. В этом городе есть места, где люди исчезают постоянно. Ему не страшно, когда он задумывается о том, что может исчезнуть там и сам. Если вдруг его мысль верна, то он готов рискнуть — возможность узнать, где прячутся самые яркие краски этого мира стоит дорого.

На его губах застывает удовлетворенная ухмылка. Быть может, он наконец-то перестанет быть таким угрюмым.

Обмани меня

— Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Миссис Браун смотрит на неё с той же теплой улыбкой, что и всегда — смотрит и наверняка надеется, что их сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз они виделись полгода назад и уже тогда та утверждала, что они достигли потрясающих результатов. Аманда сомневается. Полгода назад она смотрела в глаза умоляющей её остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык. Ей понравилось.