Джек Тодд – Художник (страница 12)

— Пошёл ты, — она усмехается в ответ и наступает ему на ногу. Едва ли он чувствует. Он выше, тяжелее и сильнее неё. — Чудовище.

— У меня есть имя, — шепчет он ей на ухо, и его хватка становится крепче. Болевые ощущения настолько яркие, что у неё перед глазами плывут белые пятна. И ей хочется ещё. — И не только. Но если все они тебе не по душе, то ты можешь звать меня мастером.

Она готова назвать его сотней самых разных имён, — и среди них не будет ни одного приличного, потому что все они будут оскорблениями — но он не позволяет ей произнести ни слова. Его поцелуй грубый и властный, он не спрашивает разрешения и раздвигает её губы языком, проникая внутрь, заставляя дрожать от этих странных, непонятных ощущений. Ей уже целых семнадцать лет, но до него она никогда не сближается с мужчинами — особенно с теми, что почти в два раза её старше. Её тошнит от одной только мысли о том, что даже здесь он оказывается первым.

В её жизни этот кошмар занимает слишком много места.

У неё не выходит не стонать сквозь поцелуй, когда он начинает кусаться.

— Ну я же просил, — он разочарован, и в его глазах сверкает жестокость, когда он отрывается от неё. — Терпение.

Её наказание — это всегда цветы. Он вынуждает её поднять ногу и задрать подол длинного платья, чтобы ещё несколько лилий распустились на внутренней стороне её бедра. Кожа саднит так приятно, что это сводит её с ума.

Несколько долгих мгновений он смотрит на неё снизу вверх.

Ещё, ещё, ещё. Голос в собственной голове точно принадлежит не ей.

— Стол, — он едва заметно кивает в сторону того, и она прекрасно понимает, что ему нужно.

Или всё-таки ей. В отличие от неё, он кажется таким уверенным и спокойным. В отличие от неё, у него целый вагон терпения. Ублюдок.

Этот стол — самый простой стальной операционный стол — достаточно высок, и забираться на него со связанными руками и в сковывающем движения платье оказывается неудобно. У неё получается. Взмахивая правой ногой, она бросает в его сторону одну из неудобных туфель на высоком каблуке. Не понимает, зачем он заставляет её это носить. Зачем каждый раз говорит, что она всегда должна выглядеть готовой к представлению.

Он мрачно поджимает губы и улыбается, — скалится — глядя на неё. Низ её живота беспощадно сводит от возбуждения. Как же он ей отвратителен, но как же ненормально при этом хорош. Она почти уверена, что невозможно испытывать к кому-то — или чему-то — такие противоречивые чувства.

— С твоими манерами тоже нужно что-то делать, — его тон такой снисходительный, когда он склоняется над ней. Её спина касается холодного металла и все кровавые следы на её спине окончательно смазываются. — Это никуда не годится. И это уже третий раз подряд.

Своими длинными пальцами он загоняет иглы ей под кожу в районе открытых ключиц. Неглубоко, но она всё равно чувствует боль — выгибает спину и плотно сжимает губы, лишь бы не кричать. Ей не хочется доставлять ему удовольствие, но… Ей так хорошо, что она не может держаться. Не знает, что это за наваждение и какими препаратами он напичкал её парой часов ранее. Уверена, что какими-то ненормальными.

Вместо криков с её губ срываются стоны. Пусть эта тварь утыкает иглами хоть всё её тело.

— Четвертый должен быть особенным, — прикосновение, которым он смахивает капли крови с её кожи, кажется ей каким-то мягким. Она ошибается. Он всего лишь небрежно задевает одну из игл, заставляя её содрогнуться от боли. От удовольствия. — И тебе даже понравится.

Он скользит ладонями по её ногам, задирает длинное платье и бесцеремонно проникает пальцами внутрь неё — сразу тремя, не позволяя привыкнуть к этим ощущениям. Его движения резкие, грубоватые и слишком глубокие. Он смотрит ей в глаза и будто бы ждёт от неё чего-то ещё, кроме затуманенного возбуждением взгляда и приоткрытых губ. Чего? Желание плюнуть ему в лицо окончательно уступает желанию неумело двигать бедрами навстречу его пальцам, и она поддаётся.

Ей и правда нравится.

— Скажи мне, дорогая, — она не понимает, о чём он говорит с этой противной ухмылкой, когда склоняется над ней ещё ниже и за бедра тянет её поближе к самому краю стола. — Сколько раз ты представляла, что я буду у тебя первым?

У неё связаны руки и она бьёт его ногой — с такой силой, какую только может приложить из своего положения. Его взгляд меняется, становится тяжелее, но вместо того, чтобы в очередной раз наказать её, он лишь ухмыляется шире и расстегивает свою одежду.

«Четвертый должен быть особенным», — она понимает смысл этих слов в ту же секунду, когда он прекращает издеваться над ней своими пальцами и одним толчком заполняет её собой. Его движения слишком размашистые, резкие и непозволительно глубокие. Ей кажется, что её распирает изнутри — не столько от него, сколько от противной, режущей боли — и кажется, что эти напор и ритм её просто разорвут.

Больно. Ещё. Ещё больнее.

— Ты привыкнешь, — наконец-то его дыхание сбивается и голос звучит уже не так ровно, как раньше. — Но не сегодня.

Он опирается руками на стол по обе стороны от её лица и следит за её эмоциями. Ей интересно, что сейчас отражается в её глазах, потому что она уверена — отражается в них именно то, что он хочет там видеть. Желание. Покорность. Он впивается зубами в её шею под ухом и она не может не стонать от боли.

Он едва слышно отсчитывает ритм собственных движений — от одного до четырёх — и не позволяет себе с него сбиться. Она так завидует его умению держать себя в руках. Под пристальным взглядом его карих глаз она постепенно тает и ломается, чувствуя, как её сносит волной такой разной боли. Весь низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра всё горят огнём от оставленных на них порезов. Она не может даже двинуть шеей — стоит только дернуться и какая-нибудь из оставленных им игл войдет слишком глубоко.

— Ты…

— Заткнись, дорогая, — он перебивает её, прежде чем она успевает выдохнуть несколько слов между своими болезненными стонами. Его голос звучит с ещё большим надрывом, чем раньше. — Не порти кульминацию.

Новый поцелуй такой же грубый, как и предыдущий. Яростный и развязный. Ритм его движений сбивается, и он коротко, хрипло стонет ей в рот.

В этой твари всё-таки есть что-то человеческое. Она чувствует себя так странно, когда понимает, что не хочет эту тварь отпускать. Она хочет ненавидеть его до смерти, она хочет чувствовать его в себе вместе со всей этой бесконечной болью. Она хочет научиться распускать восхитительные цветы и в один прекрасный день превратить его в один из таких.

Ради этого она не против даже постоять на коленях.

Фетишизм

Отражение в зеркале в массивной, резной деревянной раме, что стоит в углу комнаты, ей будто бы и не принадлежит. Она смотрит на свои острые выпирающие ключицы, на бледную полоску шрама, выступающую со спины на плечо, на небольшую грудь и узковатые бедра. Она похожа на привидение. Несуразное бледное привидение.

Взглядом цепляется за бретельку черного белья. Украшенное кружевом и мелкими металлическими аксессуарами, оно разительно отличается от того, к какому она привыкла. В нём — и в этом жутком поясе для чулок — она выглядит иначе. Как другой человек.

Аманда нервно сглатывает и не решается ни продолжить смотреть в зеркало, ни обернуться. Ей не хочется утонуть ни в царящем в комнате полумраке, ни в кошмарных глазах стоящего позади чудовища. Она не чувствует, но слышит его размеренное дыхание и шорох одежды. Другой одежды.

Почему она согласилась? Он не тащил её сюда силой, не заставлял надевать это на себя, не он принудил её поддаться его… желаниям. Аманда сделала это всё по собственной воле, и теперь не может понять, откуда в ней самой подобные стремления. Она говорит себе, что ей не нравится.

Прикосновение мягкой, гладкой ткани к шее заставляет её вздрогнуть — чудовище ведет ладонью вверх по коже и касается пальцами губ. Перчатки. Она чувствует горько-сладкий привкус уже знакомых таблеток. Их хочется выплюнуть, но вместо этого она пытается укусить его за руку. Безуспешно.

— Дорогая, прекрати строить из себя дикое животное, — его голос тихий и спокойный, он словно и не замечает её слабых попыток показать характер. — Мы оба знаем, что это всего лишь ложь. Маленькая игра, за которой ты пытаешься спрятать свои ощущения.

Его спокойствие выводит из себя. У неё так не получается. Она стоит перед ним, — обнаженная морально и физически — и знает, что он догадывается о каждой её мысли. Даже о тех, в каких она боится признаться самой себе.

Аманда делает короткий шаг назад, стоит только чудовищу обойти её вокруг и заслонить собой зеркало. Она удивленно приоткрывает губы, когда он опускается перед ней на колени и касается её лодыжки. Не понимает.

— Ты что, фетишист? — спрашивает, подрагивая всем телом. Даже сейчас, надевая на неё чулки, он смотрит ей в глаза. Гипнотизирует.

Только спустя пару коротких мгновений она понимает, что забыла выругаться. У неё не осталось слов — ни ругательств, ни каких-либо других.

— Я эстет, — ухмыляется он, когда пристегивает тонкую ткань к поясу. — А ты всегда должна быть готовой к представлению. Ты не можешь творить в чём попало.

Какая разница, в чём она станет убивать людей? Аманда не может представить себя в том лесу, где погиб Марк, в красивом вечернем платье наподобие того, что лежит на соседнем стуле. Черное, с пышной юбкой оно тут и там украшено мелким кружевом и небольшими металлическими пряжками — точно такими же, как на белье. В таком можно помереть раньше жертвы.