Джек Тодд – Художник (страница 11)

У него нет права остаться в живых. Так ведь? В её глазах сверкает всё та же ненависть, помноженная на нервное — и не только — возбуждение, но уверенность здорово пошатывается. Чудовище из её детства, из её ночных кошмаров — это вовсе не Марк и не Саманта. Их жизни, их глаза для неё вовсе ничего не значили. Они никогда её даже не понимали.

Он — это совсем другое дело. Он понимает её даже сейчас.

— Чего ты ждёшь, дорогая? Ты же так сильно меня ненавидишь, — и от этого его паскудного шепота хочется сквозь землю провалиться. Но она всего лишь поджимает губы. Отчего-то ей кажется, что он прекрасно знает, что делает и зачем. — Вонзи нож в моё черное сердце, заставь меня чувствовать то же, что я заставил почувствовать тебя. Или ты всё-таки опираешься совсем на другие чувства?

И то, как он произносит слово «чувства» окончательно выбивает её из колеи. Она ненавидит эти неправильные желания, что он вызывает в её голове, в её теле — ненавидит, когда сама себе не подчиняется. И ненавидеть у неё получается лучше всего. Она уверена, что даже если она не способна больше ни на что, с этим она уж точно справится.

Аманда целится прямо в сердце, но попадает в левую ладонь. Её рука дрожит в самый последний момент. И жуткое чудовище в ответ не произносит ни слова, всего лишь кривится и шипит от боли. Она заглядывает ему в глаза и понимает, что ошибается. В его горящем взгляде читаются превосходство и что-то ненормальное — оно напоминает ей смесь восхищения, желания и гнева.

Понимает, что это её последний шанс с ним справиться она даже раньше, чем он стискивает окровавленной рукой её горло. Пальцы болезненно впиваются в кожу, она кашляет, задыхаясь.

Когда он успел освободиться? Неужели она не в состоянии справиться даже с такими мелочами? Нож выскальзывает из ослабевших пальцев и с грохотом ударяется о бетонный пол.

— Мне ничего не стоит закончить начатое, — его голос закрадывается прямиком в её сознание, когда он с легкостью поднимает её чуть выше, продолжая держать за горло. У неё темнеет перед глазами, но она всё равно не может отвести от него взгляда. Её воротит от его поганой улыбки. Или от недостатка кислорода. — Но это кощунство — разбрасываться таким потенциалом. Я не могу позволить ему пропасть, дорогая.

Ногтями она впивается в его запястье и чувствует, как под них забивается что-то теплое. Кровь? Кожа? Аманда не может понять, насколько успешны её попытки отбиться. Она старается.

И не понимает, о чём он говорит.

В нос бьёт запах крови, и ей кажется, что она сходит с ума, чувствуя всё это одновременно: ускользающее буквально сквозь пальцы сознание, этот назойливый запах, звук его голоса — ей кажется, что он гипнотизирует её, потому что контролировать себя она уже не в состоянии.

— П… — она пытается произнести эти слова, но её хватает лишь на пару глухих звуков. Голос хрипит.

— Я сделаю вид, что это «пожалуйста», — он ухмыляется, его отвратительно яркие глаза к ней слишком близко.

Перед глазами темнеет и она почти уверена, что потеряет сознание в следующие несколько мгновений. Теперь ей и впрямь хочется сказать «пожалуйста». Пожалуйста, ещё.

Чудовище ослабляет свою хватку. Она задыхается и кашляет вновь — на этот раз от ворвавшегося в легкие кислорода — и почти забывает о тех жутких мыслях, что преследуют её в последние несколько мгновений. Вместо «пожалуйста» ей хочется произнести «пошёл ты», и, даже кашляя, она пытается вырваться из его хватки.

Он намного сильнее.

— Пожалуйста, дорогая, — он смеётся над ней — она слышит это в его голосе, читает во взгляде.

Смеётся и делает с ней ровно то же самое, что она сделала десять или пятнадцать минут назад. Целует. Прикосновение его сухих губ грубое и настойчивое — и ей хочется укусить его за язык, а не позволять ему снова и снова сталкиваться им с её собственным. Отчего-то Аманда позволяет ему всё. У неё дрожат колени.

Почему, почему эта тварь вызывает у неё столько самых противоречивых чувств? Её ведёт от запаха его крови и ей хочется сделать ему ещё больнее, а вместо этого она хватает его за длинные темные волосы и пытается поцеловать глубже.

Пожалуйста.

— Как поживает твоя ненависть? — его шепот над ухом заставляет её дышать чаще. Она задыхается, но на этот раз кислород не имеет к её состоянию никакого отношения. Чувствует как он скользит по её шее раненной ладонью и ещё сильнее пачкает её в крови. Он не позволяет ей отстраниться от него даже на миллиметр. — Я хочу видеть всё, что ты так неумело прячешь за своими восхитительными глазами.

— Пошёл ты, — наконец-то выдыхает Аманда. Ухмыляется.

— В твоём «пожалуйста» сплошные ошибки, — он берёт её за подбородок и кровь пачкает ей губы. От солоноватого металлического привкуса её ведёт ещё сильнее, чем от запаха. — Но, поверь, дорогая, ты быстро научишься играть по правилам.

Ублюдок с процентами возвращает ей её ухмылку и до крови кусает за нижнюю губу. Аманда не понимает, почему резкая боль вызывает в ней такой шквал ощущений. Она не вскрикивает, а сдавленно стонет, чувствуя как вместо неприязни и страха боль провоцирует какое-то извращенное удовольствие.

Мир медленно сужается до его отвратительных глаз и навязчивого привкуса крови во рту. Она уже не может сказать, чьей именно.

— Пожалуйста, — на этот раз она шепчет сама, не отрывая от него взгляда. Ей даже кажется, что она видит на мгновение скользнувшее в его взгляде удовлетворение. Тем лучше. — Пожалуйста, сдохни, тварь.

Аманда не знает, кто из них сегодня умрёт, — и умрёт ли вовсе — но знает, что уже не сможет повернуть назад. Она совершает одну ошибку за другой и теряется сама в себе, не в силах понять, что с ней происходит.

Пожалуйста, сдохни. Пожалуйста, убей. Пожалуйста, не останавливайся.

Четвертый — особенный

— На колени, — хриплый, шелестящий голос заползает в сознание и не даёт сосредоточиться. Он говорит почти шепотом, — он всегда так говорит — но для неё его слова звучат как раскаты грома.

Она смотрит в его карие глаза и не может рассмотреть в них ничего, кроме насмешливого спокойствия. Ему всё это кажется нормальным — её туго связанные руки, подсохшая кровь на её губах, это дрянное помещение. Здесь до сих пор горят лишь тусклые лампы на батарейках, какие она когда-то сюда притащила. И в свете этих ламп она стоит перед ним со связанными руками, в вечернем платье с открытой спиной — том платье, какое он заставил её надеть. Её длинные волосы перекинуты через плечо, открывая вид на подведенный её же кровью шрам в виде десятков паучьих лилий.

Аманда не слушается. Внутри неё клокочет сразу десяток самых разных чувств, — от странного предвкушения до желания плюнуть ему в лицо — но она не поддается ни одному из них. Смотрит уверенно и облизывает губы. Она ненавидит его до дрожи в коленях и так же сильно желает. Его поганый взгляд сводит её с ума. И эти дурацкие противоречия — тоже.

На его груди должен распуститься цветок.

— На колени, дорогая, — его голос звучит у неё прямо над ухом, когда он с силой давит на её плечи. Она сопротивляется. — Ты знаешь, что будет, если ты снова ослушаешься.

Его зубы касаются её тонкой кожи — и укус этот настолько болезненный, что она непроизвольно вскрикивает. Чувствует, как горячая кровь стекает по шее вниз и разочарованно закусывает губу. Терпеть не может реагировать. Каждый раз, когда она показывает ему свои слабости, он ухмыляется. Довольно, самоуверенно, словно знает обо всём, что творится у неё в голове.

Тварь.

Но она действительно знает, что будет. На её теле ещё много места для его проклятых цветов. И всё равно не слушается, пока он наконец-то не берётся за нож тонкий и длинный. Улыбается ей — от его улыбки вниз по её позвоночнику пробегают мурашки — и рисует на её руке прямо поверх старых шрамов. Кожа от запястья и до самого локтя горит огнём, она дышит часто и рвано и всё-таки стонет.

Ей так нравится эта боль. Удовольствие от неё зудит где-то под кожей, пробирается выше и спазмом стягивает низ её живота. Почему, почему она становится такой отвратительной самой себе? У неё нет ответа на этот вопрос, но когда он давит на её плечи ещё раз, она почти послушно опускается на колени.

По рукам вниз стекает кровь, пропитывая собой грубые тканевые веревки, тонкая красная линия пересекает её шею и скрывается где-то под ключицами, прячась под тканью черного платья. У неё взгляд загнанного животного — такой же агрессивный и жестокий, а у него — взгляд загнавшего свою добычу охотника. Яркий, уверенный и голодный. Она не может перестать смотреть.

Длинные темные волосы спадают ему на плечи, а за челкой почти не видно карих глаз. На его шее красуются мелкие царапины, а родинка под правым глазом раздражает так же сильно, как и много лет назад. Ей так хочется потянуться и стереть её. Срезать её. Вместо этого она лишь смотрит, не замечая, что начинает дышать через рот и приоткрывает губы.

— Тебе не хватает дисциплины и терпения, — он ведёт рукой по её волосам и резко сжимает их в своей ладони, тянет её обратно наверх, заставляя подняться на ноги. Когда он сам наклоняется к ней, их лица оказываются почти на одном уровне. Он усмехается ей прямо в губы. — Учись. Ты должна быть не просто хороша, дорогая, ты должна быть совершенством.