Джек Тодд – Художник (страница 10)

Как же ей не хватает понимания этой жизни. Девчонка так легко вскрывает карты, будто и впрямь верит, что он никогда уже отсюда не выберется. Он её старше, крупнее и сильнее, и даже если в ближайшие час-два ему и не хватит сил просто вырвать эти крепления, он будет в состоянии сделать это позже. И тогда центром композиции станет она. Неужели это не приходит ей в голову? Или малышка уверена в своих силах и считает, что ей хватит и часа? Ему хочется на это посмотреть. Жаль, что в таком случае на кону окажется его собственная жизнь.

Он слегка выгибается от нового прикосновения холодного металла к коже. Она вытащила его из тюрьмы с гарантией того, что его уже не станут искать. Для чего? Он прекрасно понимает, что после всего произошедшего за последние четыре года в её голове поселилась далеко не одна ненависть. Он сам привёл её к чувству совсем другому.

Тяжёлая, неконтролируемая привязанность должна занимать в ней куда больше места.

— Ты не сможешь меня убить, — и он глядит на неё так самодовольно, что её руки дрожат, а выражение лица мгновенно меняется. Злится. — Ты хоть готовилась к этому представлению, дорогая?

Знает, что да. Видит. Не только в её глазах, но и в ожесточившихся чертах лица и крепко сомкнутых на рукояти скальпеля пальцах. Он знает, что сам сделал её такой — во время их коротких встреч в тюрьме, во время составления прекрасной композиции из её матери, в мгновение короткого, невесомого запечатления — и это даже немного заводит.

Он не ошибся на её счёт четыре года назад — ни одна из его жертв не смогла бы дойти до того, до чего дошла эта девица с невозможными глазами. Впрочем, из всех его жертв и выжила-то только она.

— Заткнись, — на этот раз она улыбается. Новый порез идёт ниже и даже загибается. Восторг перекрывает болевые ощущения — это должна быть лилия! След, который он оставил в её сознании, оказался глубже, чем он себе представлял. — Я не дам тебе отсюда выбраться. И ты сдохнешь, даже если не превратишься в цветок.

В её словах столько слепой ярости. Ярости и десятков нереализованных желаний. Её руки дрожат и скальпелем она работает неаккуратно — выводит кривоватые линии и допускает ошибки в глубине и частоте порезов. Он стискивает зубы от неприятной жгучей боли, дышит чуть чаще, но не позволяет ей насладиться представлением. В отличие от неё самой в прошлом, он не стонет и не кричит, а всего лишь наблюдает.

Ей определенно нравится. Подросток, в котором бушует жгучая смесь из гормонов, психологических травм и нереализованной тяги к искусству, — самая простая комбинация. Он знает, куда стоит давить. Он знает, что на самом деле скрывается за её ненавистью. Чувство. Желание. Ею будет так просто воспользоваться, а потом — потом превратить её в одну из лучших своих картин.

Если девица сумеет оправдать его ожидания, он готов даже взрастить из неё инструмент. В некоторых аспектах она всё ещё идеальна.

— Ты так сильно ненавидишь меня, что решила мне подражать? — спрашивает он почти шепотом. — Это, дорогая, зовётся иначе. Ты просто займёшь моё место. К тому же, станешь плодить абсолютно бездарные работы. Ты же ещё ничего не умеешь.

Серые глаза на мгновение озаряются неприкрытым интересом. Он бьёт по самым больным местам. Её так легко прочесть. Но этого всё ещё недостаточно — она не выпускает инструмент из своих рук и не теряет бдительности. Ему нужно пробраться глубже.

— Заткнись, — повторяет она. Её губы дрожат.

— Так заткни меня, — его ухмылка наверняка напоминает оскал.

Они молчат добрых несколько секунд, внимательно глядя друг на друга. Зрачки её глаз сужаются и расширяются, ноздри то и дело раздуваются от раздражения. Она даже несколько красива в своей несуразности. Её лицо асимметрично — правый уголок губ выше левого и челюсть с правой стороны кажется чуть крупнее — и это прекрасно.

Ответа от неё он так и не слышит. Ему хочется сломать ту метафорическую стену, за которой она стоит, — точно такую же, сквозь какую годами она наблюдала за ним в тюрьме. Хочется дотянуться до неё и стиснуть пальцы на её тонкой шее. На её изломанном разуме.

— Я же говорил тебе, что тебя легко прочесть, — он старается приподняться, насколько это возможно в его положении. Она наклоняется к нему сама. Смотрит своими горящими глазами и заставляет его ухмыляться вновь и вновь. — Ты знаешь, как называется твоя ненависть?

— Заткнись!

На этот раз она с грохотом отбрасывает скальпель в сторону и отшатывается от стола. Делает несколько широких шагов по помещению, хватается за свои длинные волосы и даже кричит. Какой же прекрасный коктейль из противоречий кипит в её голове.

«Страдай, дорогая, это идёт тебе только на пользу», — думает он, и позволяет себе смеяться вслух.

— Черт возьми, да почему ты не понимаешь слов⁈ — она не может справиться с собственной злостью и возвращается к нему вновь, нависает над ним, руками упираясь в стол по обе стороны от его лица. Почти. — Не можешь просто сдохнуть, не можешь просто заткнуться⁈

Какие же забавные у неё крики. Она совсем ещё ребенок и не осознает, что вести себя так с жертвами не стоит. Но он и не жертва вовсе, он — творец в паре шагов от создания очередного шедевра.

— Потому что нужно тебе вовсе не это, — тянет он шепотом. — Я — единственный, кто тебя понимает. И ты настолько привязалась ко мне за эти годы, что хочешь меня не убить. Ты меня просто хочешь.

Она рычит, словно встревоженное животное, и хватает его за изрядно отросшие за последние годы волосы. Её взгляд такой возмущенный, такой затуманенный, что он понимает — он даже не ошибается. Она ненавидит его так сильно и так же сильно боготворит. Ею легко управлять.

Её яростный поцелуй ужасно неумелый. Она кусается и неловко двигает языком у него во рту, сильнее и сильнее стискивая его волосы пальцами. Не успокаивается даже тогда, когда он всё-таки ей отвечает. Словно старается доказать ему, что он не прав, но при этом делает только хуже.

— Ублюдок, — бросает она с отвращением. — Ненавижу тебя.

Не иначе как эти слова — её мантра, с которой она начинает каждое своё утро и которой заканчивает каждый свой день. Ему смешно.

— Ты сможешь ненавидеть меня чаще, если расстегнешь эти ремни, — он издевается над ней. Она снова рычит от собственного бессилия.

Он наблюдает за тем, как она забивается в самый угол комнаты и вновь запускает пальцы в свои поседевшие волосы. Знает, что замки его креплений рано или поздно щелкнут — гораздо раньше, чем она соберётся его убить. И сейчас ему кажется, что она сумеет стать не только картиной или инструментом — рано или поздно она станет шедевром.

Но ей никогда не вырваться из его хватки.

Её руки дрожат — от ужаса, от осознания собственных бессилия и никчемности. Она запускает их в свои длинные волосы — стискивает пальцами, царапает ногтями кожу и кричит в попытках заткнуть такой навязчивый голос. Чужой.

Сегодня он звучит не в её голове. Он звучит в нескольких шагах от неё — низкий, шелестящий и хриплый голос. Она не может сказать, какие чувства тот у неё вызывает. Под кожу забираются одновременно желание уничтожить — себя, его и всё вокруг — и необъяснимая дрожь, странный зуд. Ей хочется и заставить его замолчать навсегда, и слушать его вечно.

Ей страшно от того, сколько правильных вещей он произносит.

Во рту до сих пор стоит навязчивый привкус крови и седативных, какими она сама же и напичкала его несколько часов назад. Она не может поверить в то, что прикоснулась к нему так. Поцеловала, почувствовав своим языком его, ощутив его вкус и услышав его запах. Зачем? Она кривит губы и плюет прямо на пол, стараясь избавиться от отвратительного привкуса во рту.

Отвратительно приятного.

«Ты не сможешь остановиться», — а этот голос звучит лишь в её сознании. И он прав. Она знает, что не сможет остановиться, даже если ей захочется. Желания — извращенные, ненормальные, неправильные — забираются так глубоко в её сознание, что она от них уже не избавится. Ей вновь захочется услышать их голоса, почувствовать свою власть и взглянуть на то, как искажаются в гримасе боли их такие уродливые в других обстоятельствах лица. Ей захочется вновь сделать их прекрасными.

А ещё, — она уверена — ей вновь захочется ощутить это непонятное чувство. Покалывание на самых кончиках пальцев, приятное жжение от прилившей к паху крови, головокружение. Захочется стать настоящим художником и распускать цветы. Вовсе не такие, какие она рисует на стенах своей комнаты собственной кровью, смешанной с акриловой краской.

Она снова заходится криком и вскакивает на ноги, едва не сносит небольшой стол с инструментами в порыве своей злости. Она так его ненавидит. Нет, не стол — ненавидит это поганое чудовище, которое с такой легкостью её читает. Видит её насквозь, предсказывает её желания и считает себя лучше и умнее.

Её пальцы дрожат, когда она крепко сжимает в них нож. На этот раз она не станет церемониться.

— Не сдаёшься? — отчего-то он улыбается, и эта улыбка, напоминающая оскал готового к прыжку хищника, вызывает дрожь сразу во всём её теле.

Она не понимает, что это такое и что с этим делать. Хмурится и покусывает нижнюю губу, словно в попытках задушить в себе остатки сомнений. Не для того она вытащила эту тварь из тюрьмы и притащила сюда, чтобы позволить себе дать слабину. Он умрёт здесь и сейчас — неважно, один или с ней вместе.