Джек Тодд – Художник (страница 9)

— Пожалуйста… — она стонет, глядя на светящееся во мраке лезвие ножа. — Пожалуйста, не надо…

— Ты наговорила столько жутких вещей, Сэм, — с этими словами Аманда проводит тыльной стороной ладони по её щеке, заставляя испуганно дернуться. Она с ужасом смотрит в её глаза — и не видит в них почти ничего человеческого. — И лучше бы тебе просто не разговаривать. Так всем будет легче, не правда ли?

Саманта вопит во все горло, стоит Аманде схватить её за подбородок. Она тут же плотно смыкает челюсти. Та не сможет ничего ей сделать, если она не позволит ей открыть себе рот. Эта глупая мысль спасает её от окончательного приступа паники, но Аманда оказывается сильнее. Она жутко улыбается и умудряется не только разомкнуть её челюсть, но и впихнуть ей в рот какой-то крупный, грязный камень.

Её мгновенно начинает тошнить от отвратительного привкуса сырой земли и перепревшей травы.

— Попробуешь закрыть рот — сломаешь зубы. Попытаешься проглотить — задохнешься, — голос у Аманды спокойный и мог бы быть успокаивающим в иных обстоятельствах. Саманта не успокаивается. — И, знаешь, нож всегда можно использовать по-другому.

Мысленно Сэм соглашается с ней. У неё ещё есть шанс выбраться и использовать по-другому этот нож. Как только Аманда в очередной раз подносит к ней руку, она пытается выплюнуть этот камень прямо той в лицо. Не выходит — она удерживает его рукой и снова улыбается. Ещё более жутко. Люди так не улыбаются. Сэм чувствует, как внутренности сжимаются от уже почти животного страха.

Все, чего ей хочется — оказаться как можно дальше отсюда.

Аманда болезненно хватает её за язык — впивается в него ногтями, стараясь удержать, и вынуждает мычать от боли. Привкус во рту становится ещё отвратительнее. Она чувствует кровь. В конце концов та хватается за штангу в языке и тянет его на себя.

Сэм трясёт от ужаса. Уже не раскаленная, а едва теплая сталь касается её языка — медленно, тяжело острое лезвие прорезает её плоть. Она вопит так громко, что у неё самой закладывает уши. Горячая кровь забивается в рот, Сэм кашляет и пытается выплюнуть её вместе с поганым камнем, пытается вновь сомкнуть челюсти, но делает только хуже.

Она срывает голос, хрипит, а перед её глазами плывут цветные пятна, постепенно начинает темнеть. Движения Аманды медленные, неаккуратные и от боли Сэм уже ничего не соображает. К горлу наконец-то подступает тошнота, и её выворачивает наизнанку вместе с очередным пронзительным, хриплым криком.

За ними она не слышит мелодии, какую Аманда напевает себе под нос, зато опускает затуманенный взгляд и видит истекающий кровью кусок собственного языка прямо в луже рвоты. Штанга блестит в свете только показавшейся из-за темных туч луны.

— Прекрасно, скажи? — Аманда смеётся. — Ах, прости-прости. Ни слова больше, Сэм.

Саманта теряет сознание от боли и увиденного, но всё-таки успевает подумать о том, что такими и бывают те самые маньяки, о существовании которых она не задумывалась до сегодняшнего дня. Они ходят с ней по одним улицам, учатся в той же школе или живут в соседнем доме и выглядят как самые обычные, незначительные люди. Главное — никогда не смотреть им в глаза.

И она жалеет, что однажды посмотрела.

Аманда рассматривает бездыханное тело Саманты Джонс и обрубок её языка, что так и остался валяться на земле. На её теле — несколько ножевых ранений, нанесенных будто бы беспорядочно. Напевая себе под нос одну из когда-то заученных наизусть симфоний, она наносила свои удары в строгом соответствии со ставшим любимым ритмом — в четыре четверти.

Её тело выглядит куда красивее, истекая кровью. На одежде тут и там распускаются кроваво-красные цветы — пусть и не такие прекрасные, какими они могут быть. Она знает, что могут. Несколько лет назад она видела такие цветы собственными глазами. Чувствовала.

«Ты не сможешь остановиться, — его голос снова звучит в её голове. Они с ним никогда не говорят ни о чём подобном напрямую, но Аманде кажется, что Лоуренс в её голове давно уже учится жить отдельно от настоящего — того чудовища, которое до сих пор отбывает своё наказание в тюрьме. — Музыка их криков и предсмертных хрипов будет преследовать тебя по ночам и не даст спокойно спать. Ты будешь вспоминать о том, как искажаются в ужасе их лица и захочешь сделать их ещё красивее. Повернуть назад уже не получится, дорогая».

— Заткнись, — произносит Аманда вслух, когда развязывает удерживающие погибшую Саманту веревки. — Я — не ты.

«Но я — это ты», — он смеётся над ней. В её же голове.

Со всей злостью Аманда вонзает нож в ствол ближайшего дерева и рычит от бессильной ярости. Она ничего не может сделать с этим отвратительным голосом. Разве что когда-нибудь ублюдок выйдет из тюрьмы и она наконец-то вонзит этот нож прямо ему в грудь. Сразу после того, как покажет ему, какими бывают цветы.

Из двадцати пяти лет прошло всего четыре года, и ждать ей ещё долго. Слишком.

Аманда говорит себе, что у неё впереди много дел, когда тащит тело дальше в лес. Очень и очень много дел.

Попытки в пытки

В том помещении, где он наконец-то открывает глаза, тусклое освещение и пахнет пылью и сыростью. Ему хочется дернуться, но конечности плотно зафиксированы — так, как обычно не делают даже в тюрьмах. Вместе с сознанием возвращается и головная боль, и в первые мгновения он не может даже оглядеться как следует.

Это место напоминает заброшенную станцию метро и он точно знает, где оно находится. Стоит пройти чуть дальше по длинному тоннелю — и можно попасть в один из канализационных стоков Лос-Анджелеса. Он творил там какое-то время, потому что найти более уединенного места не вышло. Сюда же кто-то притаскивает несколько маломощных ламп — скорее всего, на батарейках — и какую-то больничную мебель. Например, этот металлический стол с возможностью закрепить конечности ремнями — определенно больничный, а из остальной мебели он может разглядеть лишь низкий столик.

На нём всё та же безвкусная оранжевая тюремная роба, и он позволяет себе разочарованно выдохнуть. Он догадывается, кто затащил его сюда аж из «Сан-Квентина» и ему не интересно, каким образом она эта провернула. Просто хочется размять руки. Он так устал за эти четыре года. Там красок даже меньше, чем в этом богами забытом месте.

— Я тебя слышу, — произносит он спокойно, словно и не должен в своём положении казаться жертвой. Это даже любопытно — впрочем, у любого любопытства есть предел. Задерживаться в его планы не входит. — Выходи. Я знаю, что это ты — я же говорил, что рано или поздно ты ко мне придёшь.

И он угадал. Девчонка выходит из падающей от одной из каменных колонн тени и смотрит на него своими большими серыми глазами. Длинные, давно уже полностью поседевшие волосы спадают ей на лицо и слегка колышутся у неё за спиной, словно от ветра. Она несуразно худая и бледная, совсем ещё подросток. Сколько ей там? Семнадцать, должно быть? Или восемнадцать? Считать не хочется. Но её глаза — в её восхитительных серых глазах читается неподдельная тяга к прекрасному.

Как же хочется устроить ей настоящее представление. Навсегда запечатлеть её в одном мгновении и исправить допущенную в прошлом ошибку. В своей тонкой руке она сжимает медицинский скальпель — ей, судя по всему, тоже не терпится начать. Он говорит себе, что любопытство — не порок, когда решает за ней понаблюдать.

Он уверен, что она ничего не сумеет сделать. Тяга к прекрасному — это всего лишь начало, а чтобы шагнуть за грань требуется нечто большее. Ей не хватит сил. Чтобы шагнуть за грань нужно переступить через себя и забыть о том, что кровь хоть чем-то отличается от красок.

— Никак не можешь избавиться от своего желания взглянуть на мою смерть? — он улыбается ей, когда она подходит ближе и скользит взглядом по его телу. В отличие от него, она хмурится. — Тебе придётся здорово постараться, дорогая, потому что искусство — это вовсе не те глупости, какие ты представляешь себе в своей больной голове.

— Твоя смерть — не особенная, чудовище, — она буквально выплевывает эти слова ему в лицо. Смотрит на него хмуро и на этот раз он замечает в её взгляде то, на что сначала не обратил внимания. Его смерть не станет особенной хотя бы потому, что она — не первая и даже не вторая в её списке. — Только для меня.

Длинными бледными пальцами она расстегивает пуговицы на робе и присматривается к его грудной клетке. Явно не забывает о его творчестве, и это даже приятно. Она всё ещё понимает. Как далеко она сумеет зайти? Ему не хочется умирать, едва выбравшись из тюрьмы. И гораздо раньше, чем через двадцать пять назначенных ему лет. Если его маленькая поклонница настроена по-настоящему серьёзно, то ему нужно найти способ повлиять на неё. И быстро.

В её серых глазах плещутся ярость, любопытство и нездоровое восхищение. Она смотрит и смотрит на него, пока не делает свой первый надрез аккурат над самым сердцем. Больно. Наверняка останется шрам — прикладывая силу, она берет слишком глубоко. Ей не достаёт ни опыта, ни изящества.

Но работает она с четким ритмом — в четыре четверти. Замечательно.

— Так нравится? — он не позволяет себе даже шипеть от боли. Ухмыляется.

— Нет, — но смотрит она на него так внимательно, словно всё-таки нравится. — Ненавижу тебя. Ты знаешь, сколько пришлось потратить, чтобы притащить тебя сюда? Чтобы сделать вид, что ты всё-таки сдох в очередном пожаре в вашей тюрьме? Вряд ли. Но сейчас никто не станет тебя искать.