Джек Хан – Книга Соль (страница 28)
Та самая, из школьного лагеря. На боку вмятина – след от падения на камни. Внутри – тонкий слой старого жира, золотистый, как загар на коже.
Кусочек масла.
Упал на дно, зашипел, растекся медленно-медленно, как первая мысль после пробуждения. Пахло сливками и теплом – не магазинным, а тем, что сбивали в деревне и заворачивали в пергамент.
Хлеб.
Два ломтика, чуть зачерствевшие. Крошки осыпались на колени – хрустящие, как первый снег.
Сушёная колбаса.
Тонкие, почти прозрачные ломтики. Жир просвечивал, как янтарь на свету. Пахло чесноком и дымом – будто её коптили не на фабрике, а в старом сарае, где пахнет кожей и яблоками.
Яйцо.
Одно. Разбила прямо в масло – желток дрогнул, побежал по белку, как солнце по утреннему небу. Зашипело, заплясало, пузырилось – точно так же, как шипел отец, когда жарил яичницу по воскресеньям.
Запах.
Он ударил в нос – масло, хлеб, колбаса, яйцо. Горячее, простое, как детство. Слюна наполнила рот – этот вкус уже жил в ней давным-давно.
Алиса поднесла кусочек ко рту.
Хруст. Соль на языке. Жир, тающий, как снежинка. Яйцо – нежное, чуть с хрустящей корочкой.
Она закрыла глаза.
На секунду исчезли дорога, ночь, мост.
Осталось только это – теплое, простое, настоящее.
Алиса сидела прямо на траве. Колени поджаты. Пальто расстёгнуто. Ветер был тёплый. Цветы пахли мёдом и дождём, которого ещё не было.
Поела – медленно, как в детстве. Прожёвывая, чувствуя. Глотая тепло. Словно этот завтрак – первая трапеза после болезни.
После – сон навалился не как усталость, а как предложение. Земля под пледом была мягкая, почти тёплая. Тело зарывалось в неё, как в подушку.
– Как будто не апрель, – пробормотала она, прикрываясь одеялом. – Как будто… как будто меня кто-то ждал здесь.
И заснула.
Сон был густой. Без снов. Только ветер касался лица и пах цветами. Земля принимала – без вопросов.
Проснулась от капли. Она упала прямо на нос. Холодная. Настойчивая.
Дождь.
Первые капли падали редкими точками. Но сразу – везде. На лицо. На плечо. В шею.
Алиса села, зябко поёжилась. Цветы всё ещё были, но уже подёрнуты тонкой плёнкой влажности. Воздух пах не водой – а холодом.
"Под такой дождь, – говорила Марета, – лисы выходят замуж".
Она свернула плед, сунула его в машину. Села сама. Закрыла дверь. Щёлкнула ключом.
Тишина.
Повернула снова. Машина кашлянула, но не заглохла. Застыла.
– Ну, давай. Прошу тебя…
Третий раз.
Мотор молчал.
Снаружи дождь усиливался. Он не лил – он просачивался, как тоска. По швам. По стеклу. В сердце.
И Алиса сидела, обхватив себя руками. На лице – не страх. Просто ощущение: путь снова стал чуть длиннее, чем хотелось.
Она выдохнула. Тепла в машине уже не было: сиденье стало жёстким, как сырая доска, окна затянуло паром, воздух в салоне пах влажным войлоком и тоской.
Над головой шуршал дождь – уже не как капли, а как мелкая, боковая крупа. Он бил в стекло под углом, будто кто-то за машиной решил напомнить: ты не дома. И не в пути. Ты – между.
Алиса потянулась к капюшону. Натянула, прижала к щекам. Пальцы уже были мраморно-белыми. Костяшки синие. Ладони дрожали, как тонкая кастрюлька на слабом огне. Ногти – грязные, слоились. Губы стянуло. Дыхание стало коротким, резаным.
– Ну, пожалуйста… – сказала она в тишину, но голос сорвался. Даже самой себе прозвучал чужим.
Она снова открыла дверь.
Дождь хлестнул сразу. В лицо. Под воротник. По шее.
Плащ, подаренный ещё Маретой, держал воду, но не тепло. Ветер продирался сквозь ткань, как змея. Низ плаща прилипал к ногам. Вода сочилась в ботинки, обволакивала носки, как сырой мох. В груди начинало ломить.
Алиса подняла капот. Мотор был как сердце – открытый, мокрый, уязвимый.
Первая мысль – свечи.
Пальцы скользили. Металл был скользкий, мокрый. Тело дрожало так, что отвертка чуть не выпала из рук.
Свечи покрыты нагаром. Чёрный, жирный. Она вытерла, чем могла – об кусок сухой тряпки, который нашёлся в боковом кармане. Стёрла. Продула. Руки срывались с резьбы. Зубы выбивали ритм. Колени тряслись.
И тут – порыв ветра.
Мощный. Косой.
Он вогнал воду прямо внутрь – в открытое горлышко для масла, в колодцы под свечи. Потоком. Грязным, с кусками чего-то, похожего на траву и песок.
– Нет… – выдохнула она, – нет-нет-нет, только не сейчас…
Но поздно. Мотор был открыт. Обнажён. И вода – уже внутри.
Алиса быстро накрыла всё, как смогла: руки цепенели, не слушались. Но она завернула заглушку, защёлкнула крышку. Потом хлопнула капот, прислонившись лбом к металлу. Холод жёг, как лёд.
Дождь усилился. Теперь он бил в машину со всех сторон.
Алиса вернулась внутрь. Захлопнула дверь. Замок щёлкнул, будто поставил точку.
Машина – молчала.
Ключ в замке – повернула. Ничего.
Второй раз. Щелчок, хрип – и тишина.
– Пожалуйста… – голос едва слышный. Она опустила голову на руль. Горло сжалось. Казалось, даже если кричать – звука не будет. Воздух стал густым.
И в этом напряжении – снова не страх. Просто ощущение: теперь ночь стала чуть длиннее, чем хотелось.
Алиса не знала, сколько прошло времени. Может, пятнадцать минут. Может, час. Машина стояла, как мёртвая, с набухшими окнами, как глаза, наплакавшиеся за день. Температура внутри была не ниже, чем снаружи – но казалось, будто холод здесь особенный, личный. Тот, что не снаружи, а изнутри. Изнутри рёбер, изнутри сердца.
Она закручивалась в плащ, тёрла запястья, ладони, локти. Двигалась быстро, почти судорожно, но тело не слушалось. Тепло не приходило. Словно кто-то сидел рядом и всасывал каждую искру.
«Знаешь, бывает холод, как злость. А этот… этот как равнодушие. Он просто не замечает тебя».
Алиса обняла урну. Металл – тяжёлый, гладкий. Под пледом. Но всё равно холодный. Непрошибаемый. Как будто прах Мареты ушёл на тот свет, а осталась только оболочка. И даже она не хотела быть здесь.
– Ты ведь обещала, – пробормотала Алиса, – ты обещала, что я не замёрзну…
Металл не ответил.