Джек Хан – Книга Соль (страница 27)
Ночь была тёплой, но не ласковой – как ладонь, от которой осталась ссадина.
Час с чем-то. Конец марта. Или уже начало апреля. Время потеряло форму, как лёд в кружке, что давно растаял.
Город исчез не сразу – долго держался в зеркале. Фонари цеплялись за стёкла, будто хотели сказать: «Вернись». Но в зеркале осталась только дорога.
Алиса ехала медленно.
Шевроле дышала тяжело, но ровно. Колёса стучали по гравию, как сердце, которое давно не чувствовало ритма.
В салоне пахло кожей, пылью и солью – старой, как соль на краю кухонной скатерти.
Кассета щёлкнула, будто что-то внутри машины решилось.
Зашипела.
И пошла.
Голос – старый, как чужое счастье.
Smoke Gets In Your Eyes.
Как будто кто-то приоткрыл занавес, а за ним – дым. Не густой, не страшный. Просто дым.
Она вспомнила, как отец включал эту песню. Не вслух. Тихо. Как будто делал это не для ушей, а для времени.
После работы. Без слов. Просто чай. И он слушал. А тишина – слушала вместе с ним.
Алиса выпрямилась.
Пальцы на руле – как на запястье у чужого.
Она ехала. Мимо кустов, чёрных, как сгоревшие письма. Мимо деревьев, что в свете фар выглядели как свидетели.
А потом – мост.
Каменный, с арками.
Фонари редкие, будто забыли включиться.
Под ним – вода.
Лёд по краю.
И что-то в ней дрогнуло.
Машина ехала как будто не сама, а по памяти.
Фары раздвигали ночь, как ладонь расправляет шрам.
А песня… песня звучала как приговор, сказанный ласково.
– Ну вот и всё… – тихо. Алиса даже не знала, кому это. Машине? Отцу? Марете? Себе?
Мост казался бесконечным. Или просто – она не хотела, чтобы он кончался.
Здесь было безопасно. Пока звучала песня. Пока был камень под колёсами. Пока не надо было решать.
Но мост кончился.
И тишина – опять.
– Далеко ли мне… ехать? – спросила она вдруг.
У самой себя.
Ветер ударил по капоту.
Сбоку деревья закачались – как будто слушали.
– А куда, если всё, что знала, сожгли? Если Марета осталась в банке, а прошлое – в комках соли на пальцах?
Пауза.
Завыли волки. Или ветер стал похож на волков.
Алиса вытерла ладонью стекло – запотевшее, как взгляд после сна.
Солнца не было. Звёзд не было.
Была только дорога.
И машина поехала дальше.
Небо крошилось серым перламутром. Это не был ещё рассвет, но и не ночь – промежуток, где всё зыбко, хрупко, на грани. Свет проступал, как узор на старой ткани, медленно, терпеливо, будто кто-то изнутри зажигал лампу, завёрнутую в облачную вату.
Алиса ехала – не быстро. Шины шептали по гравию, ветви деревьев всё чаще склонялись над дорогой, будто интересовались: «Кто идёт?» Мелкие птицы пересекали путь, не спеша. Собаки не лаяли. Людей не было. Только этот серпантин, тайга по бокам, редкие знаки, и лёгкое покачивание машины, как будто она вспоминала старые маршруты. Иногда Алиса ловила себя на том, что дорога пульсирует в унисон с её телом – как будто железо и кровь слились.
Музыка кончилась, кассета щёлкнула. Радио молчало.
За поворотом.
Медленно возник туннель. Его зев был тёмным, будто сама гора приоткрыла рот. Фары вползли в него, и начался хоровод теней: лампы по бокам вспыхивали одна за другой – жёлтые, уставшие, будто кто-то кивал ей головой. Алиса молчала. Только руль под ладонями – живой, чуть дрожащий, как лошадь под седлом. И внутри – непонятное. Не страх. Не радость. Что-то между.
Поездка по туннелю была долго или нет. Она так и не поняла ведь впереди.
Выезд из туннеля резанул светом.
И вдруг – она увидела.
Далеко, у края поля, на холме – старая ветряная мельница.
Её крылья не крутились, но тень от них дрожала.
– Это… это точно не из карты, – шепнула она.
И впервые – улыбнулась.
От того, что чувствовала: дорога не просто ведёт, она меняет – каждый шаг делает меня другой, и я уже не та, что начинала путь.
Долина. Простёртая. Цветущая. Как сон, забытый и вновь вспомнившийся. Цветы были всюду – алые, белые, жёлтые, синие, словно сама земля захотела выдохнуть и расцвести. За ними – горы, увенчанные инеем. А над всем – небо, простуженное апрелем, с клочками тумана, что цеплялись за хребты.
Алиса проехала чуть дальше, прижалась к обочине и остановилась. Двигатель затих. Пальцы на ключе ещё дрожали.
Не было никакого "решила остановиться". Просто вдруг поняла: голод. Не баночный. Не желудочный. Настоящий, телесный. Хочу еду. Горячую. Настоящую.
Из багажника – плед.
Шерстяной, в клетку, пахнущий пылью и чужими пикниками. Вытряхнула – и в воздух поднялось облако воспоминаний: костёр, смех, голоса, которых больше нет.
Маленькая походная горелка.
Помятая, с царапинами на регуляторе – будто её роняли, подбирали, снова роняли. Инструкция, сложенная вчетверо, с жирным пятном на углу (масло? суп? кровь?). Алиса развернула её, пробежалась глазами по истертым буквам, сложила обратно – потом передумала, раскрыла снова.
Щелчок.
Пламя вздрогнуло, вырвалось на свободу – голубое, радостное, почти живое. Оно лизало дно кастрюльки, как котёнок молоко.
Кастрюлька – походная, алюминиевая.