Джек Хан – Книга Соль (страница 22)

Прошло шесть дней.

А может, больше.

Время – как варенье, выкипевшее до тягучей корки.

Никакой хруст. Только липкость.

Каждое утро начиналось одинаково.

С треска масла в сковородке. Ровно в 7:30.

Это не Алиса готовила – соседка. Но звук пробивался сквозь щели в полу.

Как напоминание, что кто-то всё ещё ест. И дышит.

Весь день тянулся, как клубок из ваты:

тепло, но глухо.

А заканчивался одним и тем же:

Алиса лежала на кровати,

смотрела в потолок

и следила за трещиной.

Раньше она просто шла поперёк.

Теперь – раздваивалась.

Ответвлялась.

Словно предлагала маршрут.

Не вверх.

Не ввысь.

А дальше.

И Алиса, ещё не решив – идти или остаться,

всё равно смотрела.

Каждую ночь.

До тех пор,

пока не наступала

тишина.

Книга лежала там же, где и в день прощания.

На подоконнике, под пледом.

Алиса не прикасалась к ней. Не подходила.

Она мыла посуду, заваривала чай, развешивала полотенца – всё рядом, всё мимо,

словно это была не книга, а гость, с которым не знала, как заговорить.

Иногда взгляд сам срывался в её сторону.

Особенно утром, когда солнце пробиралось сквозь узкие щели ставен, ложилось косой полосой на переплёт.

Кожа обложки тогда казалась живой.

Дышащей.

Как у спящего, который вот-вот откроет глаза.

В те часы Алиса сидела у плиты.

Пекла хлеб.

Просто так, без нужды.

Хлеб выходил странный – с корочкой, как у кекса, и сердцевиной, как у ваты. Но пах – по-настоящему.

Мука, соль, немного тмина. В доме сразу становилось теплее, будто кто-то разложил угли под стенами.

И запах держался. Даже ночью.

Она готовила супы – простые, как в детстве.

Картофель. Морковь. Лавровый лист.

Чистила лук и не плакала.

Теперь уже не от сдержанности, а потому что всё выплакала – в чай, в одеяло, в подушку, в себя.

Один раз книга упала.

С полки – вниз.

С глухим, очень живым звуком, как будто обиделась.

Алиса подошла.

Просто вздохнула, подняла, положила обратно.

Руки дрогнули – не от страха. От чего-то иного. Как будто кожу книги она знала. На ощупь. Изнутри.

Словно это была не книга, а кость. Её собственная

Утро Алиса стояла у окна. Пальцы держали край занавески, словно хотели отодвинуть не ткань, а всё, что происходило за ней – улицу, машины, равнодушие.

Музыка с трубы потихоньку стихла. Последние ноты дрожали в воздухе, будто не хотели падать.

Она не смотрела в сторону Книги, но знала, где она. Знала, как лежит – ровно, тихо, почти смиренно, как человек, который давно не дышит, но ждёт, чтобы к нему подошли. Не требовательно, а с доверием.

Алиса подошла к полке. Остановилась. Не брала Книгу сразу. Поставила чайник, насыпала в заварник смесь – чёрного крупнолистового чая с шалфеем, щепоткой гвоздики и апельсиновой кожурой. Привычный запах дома, когда в нём ещё жили двое.

Она нарезала хлеб. Тот, что пекла – от нечего делать, чтобы руки чем-то были заняты. Сломала корку, бросила пару ломтиков в миску для уличной кошки – та всё равно приходила каждый вечер, как проверка: всё ли здесь по-прежнему.

Книга лежала там же. Не открытая. Не забытая. Просто… терпеливая.

Алиса наконец села. Положила руки на стол. Подняла взгляд. И тогда только поняла: за последние дня её ни разу никто не назвал по имени. Не спросил, не позвал, не окликнул. Впервые она не знала что это за чувство радоваться или грустить.

Она достала Книгу. Переложила на колени.

Полистала. Медленно. Как если бы трогала чужие письма.

Первая страница уже знакома:

"Ты хочешь исцелять других, не прожив своё?" – будто нависла, как табличка над дверью в другое пространство.