Джек Хан – Исходный путь: Побег из Кобе (страница 2)

На следующий день по почте пришла её записная книжка. Видимо, кто-то из родственников нашёл мой адрес.

Внутри – маршруты, схемы, названия станций, обрывки дат, странные пометки. Не дневник, не планы – скорее карта в неизвестное, которую никто, кроме неё, не умел читать.

"Платформа в Сэндае – остаться до конца сигнала".

"Аомори – запах гари, как в детстве".

"Остановиться в старом хостеле, спросить про стену".

И ещё десятки строк: зачёркнутых, перепутанных, непонятных.

Между страницами – её записка. Один абзац:

"Тот, кто идёт – уже выбрал.

Остальные – просто ждут, пока их уносит течение".

И под этим моё имя. Как подпись.

Кадзуки Саэки.

Комната была крошечная. Коробка с кроватью и столом. Ни шкафа, ни уюта. Половина вещей – не мои. Обогреватель шипел лениво, как будто устал раньше меня.

На стене – старая карта Японии, отклеенная в углу. Пожелтевшие края, порванный Хоккайдо. Когда-то я повесил её, чтобы "планировать маршруты". На деле – чтобы было хоть что-то.

После смены я сел на кровать и понял: всё. Меня больше ничего не держит. Ни в этой комнате, ни в городе, ни в жизни, где всё свернулось в кружку дешёвого кофе и голос начальника.

Я закрыл глаза. В груди – не решение, а усталость, проросшая в движение.

Никакого плана. Просто выйти. Просто ехать.

Когда открыл глаза – уже стоял у двери.

На столе лежала записная книжка Сэи. Я взял её – не как путеводитель, а чтобы не ехать с пустыми руками.

К моменту, когда мне выдали зарплату (за вычетом налогов, штрафов и доплаты за сломанный термос), её едва хватило на билет до Сэндая.

Третий класс. Местный поезд. Без кондиционера, но с рекламой таблеток от бессмысленности.

Я вышел на улицу с рюкзаком за плечами, и город, который раньше был просто фоном, раскрылся:

неоновыми пятнами на сером бетоне,

вонью дренажных люков,

лицами, не смотрящими в глаза.

Все шли быстро, но никто никуда не приходил.

Здания – одинаковые. Мысли – как объявления в метро: "не забывайте об осторожности".

Оказалось, это не жизнь. Это был режим сохранения энергии.

Я стоял на вокзале, держал рюкзак – единственное, что осталось, кроме бессонницы. Платформа дышала перегаром и сигналами поездов.

Поезд тронулся. Я уставился в окно, где проплывали серые склады и провода.

Ничего не начиналось. Просто тянулось.

На соседнем сиденье кто-то уронил газету. Лист скользнул к моим ногам.

На первой полосе – заметка:

"Футамура – заброшенные термы, забытая станция, старое молочное хозяйство. Местные просят не приезжать".

Я вырвал страницу и сунул в карман.

Глава 2

Поезд высадил меня на платформе, где табло показывало только время – без направлений, без обещаний. Дальше шла узкая дорога, прямая, будто проведённая по линейке, – между рисовыми террасами и старыми сливовыми деревьями. Воздух пах мокрой землёй и железом. Куры перекатывались через дворики, как механизмы с расшатанными маховиками. На единственном автомате с напитками кто-то наклеил бумажку: "Не трясите. Он честный".

Я шёл в сторону колокольни. Колокол был маленький, почти игрушечный, но вокруг него держался порядок. Ветер отдувал верёвку, и казалось, что ещё чуть-чуть – и он заговорит сам.

Первым встретился дом с выжженной на табличке надписью: "Говорим правду". Ниже – по-японски: "Только правда". Под этим аккуратным почерком кто-то приписал: "Без исключений" и "Даже с собой". Я остановился, пытаясь понять, шутка ли это или предупреждение.

В небольшом магазине, на дверях которого висела табличка "Ещё открыт", хозяин разрезал пластиковую ленту на брикете тофу. Высокий, узкий, с руками, привыкшими держать товар, а не жестикулировать. Увидев меня, он просто кивнул.

– Вы надолго или до того момента, когда струсите?

– Проездом, – сказал я.

– Это слово у нас не работает, – ответил он, будто говорил о неисправном автомате. – Уже лучше. По делу или просто "посмотреть на честных людей"?

– По делу.

– По какому?

Я замялся. Ответ "на пару ночей" застрял в горле, как кость. Холодно гудел холодильник с молоком, и я понял, что здесь слова вытягиваются сами – без усилий.

– Умер друг. Оставил мне записную книжку с заметками. Я иду по ним, как по ржавым стрелкам. И вот… здесь была одна. Я сбежал. Хочу перестать прятаться. Хотя это, возможно, тоже прятки.

Он кивнул, как будто переставил меня на следующую клетку в невидимой игре.

– Постоялый дом – через два дома вверх по улице. Будете пить – вот чай. Он ничего не лечит, но делает честнее.

Чай был горький, и это почему-то успокаивало. Когда я расплатился, на чеке принтером было напечатано: "Спасибо. Мы честно завысили вам цену на 10 йен – на звон колокола".

Постоялый дом выглядел как большой деревянный дом. На крыльце сидела женщина с чёрными волосами, стянутыми в тугой узел, и вязала что-то серое.

– Правильно, – сказала она, не поднимая глаз. – Я – Томоэ. Сдаю комнаты тем, кто не умеет молчать с собой. Переобуешься здесь. Обед – в шесть. У нас традиция: за столом никто не говорит "всё хорошо". Можно "терпимо", "плохо" или "не знаю".

– На несколько ночей. Пока не появится желание уйти, – сказал я, снимая ботинки.

Внутри пахло рисом и деревом. На стене висела доска с надписью мелом: "Сегодня: честность". Ниже – время обеда.

– Для тех, кто не скрывает – одна цена. Для тех, кто врёт себе, – вдвое, – сказала Томоэ, наконец взглянув на меня. – Ты пока на границе.

Комната была простой: татами, низкий столик, окно во двор, где сохли салфетки с вышитыми фразами: "Не забудь позавтракать", "Ты стареешь честно". Я поставил рюкзак, открыл записную книжку Сэи. Напротив названия этой деревни она написала: "Здесь не получится спрятаться даже в тени". А ниже – карандашом: "Остаться до первого правдивого ответа".

К вечеру деревня собралась у колокола. Площадь была крошечной – как ладонь, на которой удобно держать кружку. Кто-то разжёг маленький костёр, поставили большую кастрюлю с рыбным бульоном, пахнущим имбирём. Пришёл хозяин магазина, помахал мне рукой без улыбки – как делают те, кто помнит о тебе без лишних слов.

– Здесь старание – как зонтик в тайфун, – сказала соседка Томоэ, маленькая старуха с птичьими глазами. – Держит ровно до поры.

Колокол позвонил – коротко, деловито. Мужчина средних лет, с руками, в которых жило много дерева, вышел вперёд.

– Время обхода, – сказал он. – Кто готов – говорит. Кто не готов – слушает. У нас так: если молчишь – это тоже правда. Мы не вытягиваем.

Говорили по очереди, коротко, без предисловий:

– Устал от работы. Не уеду, но устал.

– Сегодня завидовала соседке – её помидоры лучше.

– Взяла деньги из общих на лекарство, забыла сказать. Возвращаю.

Никто не комментировал, не утешал. Просто фиксировали – словно складывали на общую полку вещи, которые иначе загниют в углу.

Моя очередь подошла быстро. Во рту пересохло – будто снова в офисе, где слова наполовину из пластика. Старуха чуть склонила голову: