Джек Хан – Исходный путь: Побег из Кобе (страница 4)

– Обувь у тебя городская, – сказала женщина, когда я вернул стакан. – В лодке стоять не сможешь. Упадёшь. Возьми у Масао сапоги. Он даёт – если видит, что человек не глупый.

– А как понять, глупый я или нет?

– Глупые спрашивают цену сапогам. – Она искоса посмотрела. – Ты пока не спросил.

Я кивнул и вышел. Если бы мне нужно было объяснить, что такое "провинция", я бы не говорил про тишину или бедность. Я бы показал этот короткий обмен фраз, в котором нет места "извините" и "если можно". Здесь сразу говорят, как будто ты уже часть их дня, даже если ты просто пришёл с поезда.

Улица вывела меня к низкой бетонной стене – рубец, который деревня поставила между собой и морем. За стеной – широкий, бледный пляж с мелким щебнем и тёмными амфибиями волнорезов. По песку тянулись следы – колёса, кошачьи лапы, детские шаги, – и все они исчезали на воде, будто в черновике, где каждый абзац перечёркнут волной.

На причале сидели двое мужчин и чинили сеть. Когда я прошёл, они не подняли головы. Я увидел, как их пальцы работают с нитями – быстро и точно, без суеты, как если бы у них внутри был метроном, на который ничего не влияет – ни ветер, ни холод.

– Ты не отсюда, – сказал один, не глядя. – У тебя пальцы длинные. Местные режут их рыбными ножами.

– Я не режу, – ответил я. – Я печатаю.

– Тогда у моря руки у тебя свободные. Ночью придёшь?

– Зачем?

– Чтобы вода тебя увидела. – Он поднял голову. У него были светлые, выцветшие глаза. – Днём она ничего про нас не помнит. Слишком много света. Ночью – мы для неё как буквы на чёрной странице.

– А если я сомневаюсь?

– Значит, придёшь. Кто уверен – тот в горы идёт.

Вдалеке что-то треснуло, и ветер принёс более сильный запах гари – сухой, но не приятный, как от палёного лака. Я оглянулся. На заднем дворе мастерской стояла покосившаяся лодка, её борт был разрезан, и двое подростков в масках паяли по краю металлическую полосу. Искры летели, как короткий золотой дождь, сразу гасли на мокром бетоне.

– Её сожгут? – спросил я.

– Потом. Когда приговор ей подпишут. – Мужчина провёл ладонью по сетке, как по волосам ребёнка. – Некоторые вещи легче сжечь, чем чинить. Но мы ещё подумаем.

Это "мы ещё подумаем" прозвучало как приговор, который откладывают до тех пор, пока сама вещь не решит, что ей пора. В таких местах предметы умеют принимать решения. Люди – не всегда.

Я спустился к воде. Волна накатывала, чуть цепляясь за щебёнку, и сползала обратно, оставляя за собой тонкие чёрные нити водорослей. Я постоял, слушая, как море говорит одно и то же слово, только с разной интонацией. В городе у меня редко получалось просто стоять. Там стоять – значит мешать. Здесь стоять – значит быть на месте.

На краю причала сидел мальчик – лет двенадцати, в огромном свитере, который сползал с одного плеча. Он свесил ноги и ел мандарин, аккуратно выкладывая кожуру звездой.

– Ты знаешь, – сказал он, не глядя, когда я оказался рядом, – у нас тут люди иногда приезжают и говорят, что ищут себя. На берегу себя не найдёшь. На берегу тебя видно всем.

– А где тогда?

– Там, где тебя никто не видит. – Он кивнул в серую даль. – Но это недолго. Потом всё равно надо возвращаться, чтобы посмотреть, кем ты пришёл.

– А ты где был?

– Я пока никто. – Он улыбнулся, и у него оказались очень взрослые глаза. – Я знаю имена всех котов в посёлке. Это почти как быть кем-то.

– И какие у них имена?

– Мы их не называем. Только коты знают свои имена. Мы их просто зовём. – Он поднял мандариновую дольку, как маленькое солнышко. – Хочешь?

– Спасибо. – Я взял дольку, и она оказалась неожиданно тёплой, как будто её держали в рукаве.

Когда я поднял голову, мужчина в сапогах уже стоял рядом. Он был невысокий, широкоплечий, с руками, в которых жили верёвки. На нём была куртка с пропитанной солью тканью, которая никогда не сохнет до конца.

– Меня зовут Масао, – сказал он. – Твои сапоги – плохие. Возьми мои – на ночь. Вернёшь утром.

– Сколько…

– Не спрашивай. – Он кивнул в сторону магазина. – Тебе сказали – значит, это правда.

Он повёл меня к маленькому сараю у воды. Внутри – запах резины, рыбы, дыма. На стенах висели жилеты, мотки верёвок, ножи с широкими лезвиями, сухие перчатки. Масао снял с крючка пару высоких сапог, чёрных, как ночной канал, и поставил их передо мной.

– Размер угадал? – спросил.

– А если нет?

– Значит, будешь ходить аккуратнее. – Он забрал у меня записку, которую я держал в руке, не думая – открытку с фразой. Прочитал, вернул. – Это твой друг написал?

– Похоже. Но штемпель – вчерашний.

– У нас время не всегда приходит вовремя. Иногда оно задерживается на соседней станции. – Он посмотрел на меня поверх открытки. – Ты из тех, кто держится за руль двумя руками?

– Был. – Я улыбнулся. – Сейчас не уверен.

– Хорошо. – Он кивнул. – Ночью идти будем вдвоём. Ты не будешь помогать, если не скажу. Будешь просто стоять. Это самая сложная работа в море – стоять и ждать, пока вода примет решение.

Я хотел спросить, зачем мне туда, но вопрос показался лишним. Некоторые вещи начинают звучать смешно, когда рядом стоит человек, который слишком долго разговаривал с ветром. Я лишь кивнул и взял сапоги. Они были тяжелее, чем выглядели, и от этого весомее. Как слова, к которым возвращаешься не потому, что они красивые, а потому, что они единственные.

– До ночи у тебя есть время, – сказал Масао. – Поешь. Поспи. Если умеешь. Если нет – посмотри на воду так, как будто смотришь на старую фотографию. Тогда она, может, посмотрит на тебя.

– Ночь – это когда? – спросил я.

– Когда коты уйдут с улиц. – Он улыбнулся. – И когда ветер станет ровным, как нитка. Ты поймёшь.

Я поднялся обратно по улице. Коты, казалось, действительно становились меньше, как картинка, которая отдаляется, пока не исчезнет. Ветер перестал быть иглой и превратился в широкую ладонь. В магазин я не заходил – там уже знали, что мне нужно, и это лишало меня выбора. Я вошёл в маленькую забегаловку, где над плитой висел календарь с прошлым месяцем и фотографией гор. Хозяйка поставила передо мной мисо-суп, рис и жареную рыбу – сказала только: "Глаза оставь. Они смотрят в завтра". Я оставил.

Еда здесь не была "вкусной" в городском смысле. Она успокаивала, потому что знала, зачем она есть. В городе еда – это разговор о еде. Здесь еда – просто работа. Как море.

Я вышел на улицу уже в сумерках. В порту загудел мотор – коротко, предупреждая, что вокруг всё живое. Из какой-то трубы потянуло дымом – уже совсем явственно, глаза заслезились. Я остановился под навесом и прислонился к столбу, глядя, как вдалеке двигаются маленькие огни. Кто-то смещал их, как чужие чувства на ладони. Я подумал о блокноте Сэи – о том, как она выбирала эти точки. Может быть, она не выбирала. Может быть, точки выбирали её.

Открытка лежала в нагрудном кармане. Я достал её, прочитал фразу ещё раз и рассмеялся без звука. Глупо бояться промокнуть, когда ты уже давно не сушился.

– Ты смеёшься один, – сказал кто-то совсем близко. Я обернулся – подросток с пайкой на резиновой лодке, лицо ещё детское, но голос уже приученный к ветру. – Здесь так делают только те, кто скоро уйдёт.

– Уйдёт – куда?

– В море. Или домой. Это почти одно и то же, если ты не знаешь разницы. – Он подтолкнул лодку ногой. – Если тебя взяли – приходи, когда загорятся три огня на маяке. Не раньше. Раньше – море смотрит на других.

Я хотел спросить: "А если я не приду?" Но в этом месте некоторые вопросы звучали так, будто ты просишь разрешения у того, кто не умеет говорить "да" или "нет". Я лишь кивнул.

До ночи оставалось два с половиной часа. Этого времени хватало, чтобы передумать, уехать, найти автобус. Но в таких местах время не даёт тебе сделать правильный выбор. Оно просто садится рядом, как старик в вагоне, и дремлет, пока ты делаешь то, что уже решили раньше.

Я прошёл до конца улицы, там, где начиналась низкая гора – скорее холм, на котором росли низкие, упрямые сосны. Сел на камень. Под ногами были осколки ракушек; когда на них наступаешь, они звучат как очень маленькие барабаны. Небо было полосатое, будто его расчесали. Где-то крикнула чайка – сухо, как ржавчина. Я подумал: если бы мою жизнь можно было описать сегодня одним словом, это слово было бы "ждать".

В городе я ждал другое: письма, звонка, ответа начальника, зарплаты, нужного состояния. Здесь я ждал, когда коты уйдут с улиц и когда ветер станет ниткой. Это, конечно, тоже зависело от людей: кто-то должен был прийти и сказать "пора". Но в этом "пора" было меньше человеческого, чем в письмах и звонках. Здесь "пора" приходило из воды.

Вдалеке, у мастерской, кто-то ещё раз включил сварку. Искры прыгнули по земле и спрятались. Запах гари накрыл улицу мягко, как старое одеяло. Я поймал себя на том, что этот запах не вызывает отвращения. Он был как примета: впереди – ночь, а значит – шанс. В детстве у нас дома был обогреватель, который в редкие холодные дни нагревал воздух так, что пластик начинал пахнуть по-особенному – тонкой, сладкой гарью. Этот запах всегда говорил: "Сейчас будет тепло, но ненадолго". Я вдохнул глубже и понял, что вспомнил не обогреватель и не дом. Я вспомнил то чувство "ненадолго". Возможно, ради него мы и уходим в путь.

Когда стемнело, улица стала не темнее – просто честнее. Свет в окнах показал, где у людей кухня, а где – комнаты без мебели. Одна дверь открылась, и на порог вышла женщина в резиновых сапогах – ухватила ведро и вылила воду на ступени. "Чтобы не заносило соль", – сказала она мне, хотя я ничего не спрашивал. Здесь отвечают заранее – от привычки жить с морем, которое никогда не спрашивает.