Джек Хан – Исходный путь: Побег из Кобе (страница 5)

С маяка раз, другой, третий – вспыхнули огни. Они были не как в кино – не жёлтые, а холодные, ровные, будто их нарисовал бухгалтер. За спиной, в тени, кто-то тихо кашлянул. Я обернулся – Масао. На плече у него висела куртка, на руке – фонарь.

– Время, – сказал он. – В сапогах тесно?

– Поэтому идти буду осторожней, – ответил я.

Он кивнул, и мы пошли к воде – туда, где ночь любила смотреть на тех, кто не боится промокнуть.

Мы шли молча: Масао – впереди, я – на полшага сзади, стараясь ступать в его следы, хотя бетон причала был ровным и память ног не требовалась. У воды стало темнее – не потому что ночь, а потому что воздух там плотнее, как ткани, которую натянули на каркас. Лодка стояла боком к ветру, короткая, с высоким носом; борт отполирован до матового блеска ладонями и солёной водой. На носу – чёрная резиновая шина, прибитая верёвкой, как старый зуб.– Сапоги не подтягивай слишком сильно, – сказал Масао. – Если вода зайдёт – снимешь быстрее. Всё, что трудно снимается, в море не любят.Он бросил в лодку канистру, затем – пластиковое ведро, брезентовый тюк и длинный фонарь на батарее. В лодке всё было на своих местах – но как-то не по-человечески аккуратно, а так, будто вещи сами знают, где им лежать, и сердятся, если их передвинуть. Я сел на рёбра корпуса, держась за металлическую скобу. Руки сразу стали липкими – соль впивается, как мелкая пыль, только мокрая.– Правила, – сказал Масао, не глядя. – Слушай и не кивай, пока не понял. Когда не понял – тоже не кивай.Он поднял ладонь, будто собирался загибать пальцы, передумал.Пятое. Если упал – не хватай верёвки. Они режут. Хватай воздух. Воздуха больше.– Первое. Не смотри на горизонт. Он врёт. Смотри на воду рядом – полтора корпуса от борта. По ней всё видно. Второе. В лодке стоим широко, колени мягкие, как у пьяного. Падать – на задницу, а не вперёд. Третье. Руки без моей команды – не помогают. Помощь без просьбы – вред. Четвёртое. Если страшно – дыши. Если очень страшно – считай. – Понял, – сказал я. На "не кивай" не кивнул.– Хорошо. – Он прищурился, как будто проверял, правда ли "понял" значит "понял". – Если скажу "сядь" – садишься. Если скажу "стой" – стоишь. Если скажу "не смотри" – не смотри. В море иногда то, что видишь, хуже того, что есть. Это тоже правда.Подошёл подросток с пирса, тот самый с пайкой. В темноте его лицо казалось ещё младше, чем днём.– Это Рику, – сказал Масао. – Он останется на берегу. Если не вернёмся до рассвета – позовёт чужих. Рику, что скажешь?– Рыба сегодня низко, – ответил тот серьёзно. – Но ветер ровный. Сначала отдаёт, потом забирает. Вернитесь между.– Слушай его, – сказал Масао мне, как будто представлял одного старика другому. – Он немногословен, зато не врёт.Рику протянул мне короткую верёвку – красную нитку, завязанную в простой узел.– На руку, – сказал. – Не талисман. Просто чтобы помнить про кровь. Кровь всегда внутри. Если окажется снаружи – срочно обратно.– Спасибо, – сказал я и завязал нитку на запястье. Узел оказался удивительно уверенным – будто его завязал кто-то, кто меня любил.

Мы отвязали носовую шлюп-линь. Вода у борта была не чёрной – густо-серой, как графит, который ещё не трогали пальцами. Ветром в лицо потянуло солью и соляркой. И – снова – той самой гарью, которая к ночи стала чётче; она уже не пряталась в воздухе, а жила в нём, как второй запах. Я вдохнул и ощутил где-то под грудиной знакомую, давно забытую тревогу – не паническую, а рабочую, как перед экзаменом, к которому ты всё равно уже идёшь.– Зачем мы идём? – спросил я, сам удивившись собственному голосу.– Потому что море не любит, когда к нему приходят днём, – сказал Масао. – Днём все на море смотрят. Ночью – оно смотрит на всех. Мы ему не нужны, но и не лишние. Иногда оно даёт посмотреть на нас самим. Чтобы не забыли, кто мы.

Он толкнул лодку ногой, и мы поплыли вдоль стены. Мотор он завёл только у выхода из бухты – коротко, без форсировки, как будто извинился перед водой. Двигатель кашлянул, проглотил воздух и загудел ровным низким тоном. Этот звук заполнил всё, что во мне звенело городом.– Руки – ниже колен, – напомнил Масао. – Всё, что выше – для моря.

Я спрятал ладони и стал дышать так, чтобы дыхание совпадало с вибрацией корпуса. По бокам тянулись буи; на одном сидела чайка, и в свете фонаря её глаза на секунду стали как у человека – пустые, когда их ослепили.

Мы вышли из-под защиты волнорезов – и лодку сразу подхватило, как собаку за шкирку. Первая волна не ударила – приподняла и опустила, проверила. Масао чуть повернул румпель, клюнул носом и принял правильный угол. Всё, что он делал, было экономно; в каждом движении не было шоу – только смысл, как у верёвки.– Смотри рядом, – сказал он. – Вот здесь. – Пальцем показал на полоску воды у борта. – Смотри не глазами – коленями. Глаза поздно видят. Колени знают раньше.

Я попробовал. Сначала показалось смешным – какие колени? – но через минуту почувствовал: правда, будто у ног завёлся другой орган чувств, понимающий, когда лодка поднимется, а когда – провалится. В этом знании было немного счастья – как в любом маленьком умении, которое ты получил даром.– Считай, – сказал Масао. – До трёх – вдох, до трёх – выдох. Когда долго смотришь в темноту – мозгу нужен метроном.

Я считал. Когда сбивался, возвращался к открытке в кармане: "Море любит тех, кто не боится промокнуть". Это была не бравада – напоминание: ты уже мокрый, хватит беречь сухость.

Где-то впереди, за спиной у темноты, раздался долгий, низкий раскат – не гром, не мотор – как если бы кто-то очень далеко опрокинул железную ванну на каменный пол. Волна дошла до нас через несколько секунд. Она не была высокой – просто другой, тяжёлой. Лодка приняла её боком, мягко, и я впервые услышал, как вода говорит не "ш-ш-ш", а "ну?". Это "ну?" всегда задают взрослые, когда знают, что ты всё равно сделаешь по-своему.– Не геройствуй, – сказал Масао ровно. – Геройства в море на всех не хватит.– Я и не собирался.– Тем лучше. – Он улыбнулся, но я его не видел – улыбки в темноте слышно.

Дождь начался без прелюдий: будто кто-то сдвинул штору из воды. Капли были крупные, тяжёлые, сразу холодные, как монеты из чужого кармана. Лицо обожгло. Я не стал поднимать ворот – вспомнил правило: "всё, что выше – для моря". Пускай возьмёт своё.– Если станет хуже – сядешь, – произнёс Масао, не повышая голос. – Хуже – это когда ты перестанешь слышать мотор. Пока слышишь – всё как надо.

Я прислушался: низкий ровный звук был как пульс. На секунду показалось, что он не снаружи, а во мне. Я вспомнил офис – гул кондиционера, однотонный шум серверной, пищащие уведомления, которые заставляют сердце делать маленькие лишние шаги. Воздух там был вылизан, отфильтрован; здесь – грубый, живой, с песком на зубах, но от этого честнее. Ты знаешь, что вдыхаешь.– Сюда идёшь не ради рыбы, – сказал Масао, словно отвечая мыслям. – Ради вопроса. В городе вопросов много, а ответов мало. У моря наоборот: ответ один, а вопросы лишние.– И какой ответ?– "Есть". – Он повёл плечом. – Вода есть. Ветер есть. Ты есть. Этого достаточно, чтобы не врать себе. Остальное – потом.

Ветер вытянулся в одну сторону – действительно, стал "как нитка". Лодка пошла легче, держась носом к волне под острым углом. Я снова почувствовал коленями, что хорошая волна – та, которую не ждёшь. Плохая – та, которой боишься. Страх заставляет сгибать спину – а спина в лодке главное: сломается она – ноги уже не помогут.– Сейчас качнёт, – предупредил Масао. – Не сопротивляйся.

Качнуло. Лодку бросило на долю секунды так, что внутренности захотели остаться в другом месте. Я автоматически схватился за борт – и тут же услышал спокойное: "Руки вниз". Опустил. Волна сошла. По щеке текла холодная вода – не дождь, но уже море. Оно липло к коже иначе – как язык к металлу. Я улыбнулся сам себе – не потому что весело, а потому что смешно, когда тебя проверяют на правила, будто ученик начальных классов.– Когда нас крутит, – сказал Масао, – вспомни, что твоё тело – это другая лодка. Если вложить лодку в лодку правильно – они договорятся.– А если нет?– Тогда море договорится за тебя. – Он чуть прибавил газ. – Но лучше не отдавать ему всю работу.

Свет маяка на берегу вспыхнул три раза и исчез за спиной. Впереди – только тёмная масса, на которой иногда возникали тусклые блики, как если бы кто-то протёр грязным пальцем чёрное стекло. Дождь стал косым. И – как будто этого было мало – из глубины поднялся второй запах: теперь гарь была не от мастерской, не от сварки. Она пришла с волной – тонкая, терпкая, с привкусом нагретой смолы и мокрого дерева, которое трут об железо. Я вдохнул и ощутил – не запах даже, а память о нём. Детство отозвалось коротко – чужим домом, чужой комнатой, где обогреватель грел воздух до мягкого, проступающего в горле тепла. "Ненадолго", – подумал я. И в эту секунду, словно взяв мою мысль за поводок, вода ударила.

Не сверху – снизу. Лодку приподняло и поддело под животом. Нос взвился, мотнуло вправо, затем налетел встречный гребень и растянул на нас белый, ледяной, целиком враждебный пласт. Грудь вжало; рот сам открылся – и сразу наполнился солёной водой, как если бы тебе в детстве велели молчать и, на всякий случай, залили рот супом. Я захлебнулся, кашлянул, согнулся – и услышал в ухо: