Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 68)
Еще одной ареной, на которой можно было проявить свои нонконформистские чувства, был театр. Здесь актеры и зрители находились рядом, в одном зале, и их взаимодействие было, естественно, более тесным, чем между писателями и читателями журналов. Кроме того, театральное действо гораздо менее предсказуемо: даже прошедший цензуру и худсовет спектакль мог меняться от представления к представлению, а интонации и жесты актеров, несущие смысловой подтекст, могли оказаться совсем другими, чем на генеральной репетиции. В театре «Современник», основанном в 1956 г. Олегом Ефремовым, возрождались сценические приемы и дух дореволюционного МХАТа. Режиссура и игра актеров были сугубо реалистичными, искренне передавали человеческие чувства и переживания. Театр отличали дух коллективизма, чувство взаимной ответственности режиссера и актеров за каждый спектакль, здесь не было «звездной болезни». Театр на Таганке, основанный в 1964 г. Юрием Любимовым, обратился к мейерхольдовским традициям «тотального театра», которые предусматривали «встраивание» в спектакль всех элементов, способствующих достижению наибольшего драматического эффекта. Это включало такие приемы, как пение в фойе, разбрасывание листовок в зрительном зале и т.п. «Таганка» впервые познакомила советского зрителя со многими пьесами зарубежных авторов, таких как неортодоксальный коммунист Бертольт Брехт. Театр также ставил на своей сцене произведения, балансировавшие на грани дозволенного тогдашней
]] Россия и русские. Кн. 2 цензурой. Так появились спектакли «Преступление и наказание» по роману Ф. Достоевского и «Мастер и Маргарита» по роману М. Булгакова{409}.
В середине 1950-х гг. Борис Пастернак завершил роман «Доктор Живаго», который подвергал серьезной критике не только коммунистические власти, но и любое давление, оказываемое на культурную и интеллектуальную жизнь. Получив отказ от советских журналов напечатать роман, он переправил свое произведение итальянскому издателю Фельтринел-ли, который опубликовал его в Милане в 1957 г. Само по себе это еще не являлось серьезным вызовом властям, но когда в следующем году Пастернак был удостоен за этот роман Нобелевской премии в области литературы, в СССР началась официальная кампания злобных нападок на него, в результате которой он был исключен из Союза писателей.
Следуя его примеру, многие писатели начала шестидесятых годов, недовольные официальными ограничениями на свободу творчества, продолжали создавать произведения не для издательств, а для своих друзей, среди которых эти произведения распространялись в виде машинописных копий. Это был так называемый «самиздат». Первыми работами такого рода стали стихи и поэмы, небольшой формат которых облегчал перепечатку под копирку и дальнейшее распространение. Затем пришла очередь работ, ранее запрещенных в СССР. В «самиздате» вышли «Доктор Живаго» и произведения зарубежных авторов — «1984» Дж. Оруэлла, «Слепящая тьма» Артура Кест-лера и «Новый класс» Милована Джиласа. Солженицына постепенно вытеснили из советских журналов, но его работы стали распространяться «подпольным» образом. Я помню, как читал в 1964 г. в Московском университете его короткие стихотворения в прозе, а в 1967 г. вышли (или, скорее, не вышли) его романы «Раковый корпус» и «В круге первом». Советские интеллигенты читали их в своих кабинетах, пряча в самых дальних ящиках стола или маскируя под обложками полного собрания сочинений Ленина.
Затем «самиздат» был, что называется, поставлен на конвейер. Размножались и распространялись бледные, с расплывшимися от многократных перепечаток под копирку буквами самые разные «самиздатовские» работы — поэмы, романы, письма, петиции, заявления протеста и меморандумы. Практически в «самиздате» издавалось все то, что уже было запрещено или могло быть запрещено цензурой. «Самиздат» представлял собой молчаливый бунт против официальных правил, регулирующих творческую жизнь. Вот что сказал об этом известный правозащитник и автор «Гимна пишущей машинке» Владимир Буковский: «Я сам пишу, сам редактирую, сам подвергаю свои работы цензуре, сам издаю их, сам распространяю и сам сяду за них в тюрьму»{410}. В репрессивном обществе, для которого характерен конформизм, такое спонтанное самоутверждение было одновременно и самоосвобождением.
Это было также утверждением новой формы коллективизма. Многие произведения пользовались таким большим спросом, что блеклые, с плохо различимыми буквами страницы передавались из рук в руки и прочитывались за один-два дня. Друзья и коллеги по работе собирались вместе на несколько часов, может быть, на всю ночь, чтобы, поглощая огромное количество кофе, читать друг другу вслух запрещенные тексты. Освобожденные из плена мертвящего официального контекста, слова оживали и приобретали совершенно новое значение. Такие собрания были проявлением коллективизма и взаимной ответственности в абсолютно новом смысле. Участие в размножении, распространении и чтении «самиздатовской» литературы означало также и участие в новой, возвышенной общественной и духовной жизни{411}.
Откровенно политический характер «самиздат» приобрел тогда, когда за распространение своих неопубликованных сатирических рассказов были арестованы писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль. На суде, состоявшемся в феврале 1966 г., их обвинили в «антисоветской пропаганде», а их рассказы были истолкованы судом буквально и расценены как политические заявления. Взгляды литературных героев отождествлялись с мировоззрением авторов. Обвинение ударило писателей по самому больному месту: если любая критика или сатира, содержащаяся в литературном произведении, могла трактоваться как политическая пропаганда, то становилось вообще невозможным употребление слов в фигуральном смысле. 63 члена Московского отделения Союза писателей направили письмо в адрес предстоящего партийного съезда, в котором предупреждали власти о том, что «осуждение писателей за сатирические произведения создает чрезвычайно опасный прецедент и может препятствовать развитию советской литературы»{412}.
За этим последовало нечто, напоминавшее цепную реакцию. Издатель одного из «самиздатовских» журналов Александр Гинзбург составил отчет о судебном процессе и о реакции, которую он вызвал внутри страны и за рубежом. Эта работа ходила по рукам в СССР, а также была переправлена за границу. За эти действия Гинзбург также был арестован. Его арест, в свою очередь, вызвал дальнейший всплеск «самиздатовских» публикаций протеста с призывами к обнародованию всех фактов и требованием к властям соблюдать ими же установленные законы.
Последнее было особенно неприятно для властей, которые желали сохранить репрессивный режим, одновременно создавая видимость соблюдения законности. Сталин показал, какую опасность представляет беззаконие для высокопоставленных руководителей. Поэтому они пытались подавить волну протестов, не прибегая к арестам. Участников движения протеста — писателей, ученых, исследователей — предупреждали, что их диссертации не будут утверждены, произведения не будут публиковаться, а служебные карьеры сильно пострадают. В подтверждение этих угроз некоторые из них были действительно уволены и вынуждены были перебиваться случайными заработками, работая вахтерами, гардеробщиками или кочегарами. Их начальников и коллег предупреждали о необходимости создания «здоровых коллективов» и оказания «плодотворного влияния» на непокорных товарищей. Взаимная слежка стала обычным делом: целый институт мог пострадать в случае, если кто-то из его сотрудников подписывал письмо протеста. Это была «совместная ответственность» в новой форме, близкая по своим корням «киевской криминальной круговой поруке»{413}.
В результате этих мер число людей, готовых поставить свою подпись под письмом протеста, после 1968 г. стало постепенно уменьшаться. Но тут возник новый неожиданный феномен: «самиздатовский» журнал, посвященный описанию случаев нарушения властями своих же собственных законов. На обложке журнала с довольно скучным названием «Хроника текущих событий» размещалась известная статья 19 из Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной Ассамблеей ООН (и подписанной Советским Союзом), которая гарантировала всем людям «право на свободу мнений и их выражения». Подача материалов была также крайне сдержанной. Не было обычных редакционных статей, а просто приводился перечень дисциплинарных действий властей, обысков, допросов, предупреждений, арестов, судов и других официальных санкций. Один экземпляр журнала всегда переправлялся за границу, и его содержание передавали зарубежные радиостанции, вещавшие на русском языке. Остальные экземпляры издания тиражировались путем многократных перепечаток под копирку на пишущих машинках. Таким образом, сложилась целая сеть распространения журнала, ставшая, в свою очередь, каналом получения информации. Пусть и не с поразительной пунктуальностью, но и с не менее удивительной регулярностью журнал выходил один раз в два или три месяца вплоть до 1982 г.{414}.
По соответствующим поводам «Хроника» выпускала сокращенным тиражом специализированные номера, посвященные проблемам меньшинств, — национальных (евреи, грузины, эстонцы), религиозных (баптисты, свидетели Иеговы, преследуемые православные христиане), социальных (простые рабочие, инвалиды). Журнал выступал и в поддержку одного социального большинства — женщин. Здесь находился целый пласт, содержавший ростки зарождавшегося гражданского общества, у которых не хватало сил даже пробиться на поверхность.