Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 67)
Это обращение высветило сложнейшую дилемму, стоявшую перед Советским государством. Оно нуждалось в высокообразованных мыслящих людях во всех областях науки и техники, но при этом способствование развитию качеств, характерных для таких интеллектуалов, представляло угрозу идеологической монополии Коммунистической партии. Если бы рекомендации Сахарова в отношении запрета цензуры и свободы передвижения (особенно поездок за рубеж), восстановления независимости правосудия, широкого освещения в прессе происходящих в обществе процессов и перехода к действительно свободным выборам в Советы народных депутатов были приняты, это означало бы для власти опасность подрыва всей существующей системы. Когда Горбачев двадцать лет спустя попытался осуществить эти рекомендации, оказалось, что опасения были вполне обоснованными.
Между тем ученые, недовольные официальными рамками, ограничивавшими их работу, предпринимали спонтанные контрмеры, чтобы как-то противостоять им. Во многих научно-исследовательских институтах, особенно в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Ереване и в Прибалтике, стали проводиться неформальные семинары по изучению идей, не предусмотренных ни официальной идеологией, ни утвержденной программой исследований. Это были не оппозиционные митинги, а просто собрания заинтересованных людей, стремившихся к большему интеллектуальному разнообразию, чем было официально разрешено{401}. В экономических институтах ученые обсуждали теории Кейнса, Хайека и вопросы теории и практики свободных рыночных отношений не для того, чтобы «знать оружие врага», а просто исходя из непредвзятого научного интереса{402}. Иногда они даже выходили за рамки своих исследований: помню, как я сам в 1973 г. передавал материалы по столыпинской реформе в один из ленинградских математических НИИ. Это было время, когда попытки экономических реформ, предпринимавшиеся еще при русских царях, стали вызывать интерес у российской интеллигенции.
В области семиотики и языкознания советские ученые к началу семидесятых годов находились на передовых рубежах мировой науки. Жизненный опыт делал их особенно чувствительными к способам официального контроля над словом и ограничениям сверху. Родоначальник этой науки Михаил Бахтин (1895—1975) был арестован и много лет провел в ссылке в Мордовии, получив возможность вернуться в Москву только к концу жизни. В противовес официальной догматике его труды, хотя и с запозданием появлявшиеся в свет, давали основательную теоретическую аргументацию того, что любые положения и теории, как бы хорошо они ни зарекомендовали себя в определенный момент, никогда не являются незыблемыми и исчерпывающими, но всегда должны быть открыты новому взгляду и переосмыслению. Он «реабилитировал» диалог как фундаментальную основу всякого общения, включая и претендующего на научность. В своей работе, посвященной творчеству Рабле, он давал высокую оценку простонародности, гротеску и элементам, опровергавшим общепринятые представления,-то есть тем аспектам культуры, которые не подчиняются ни требованиям эстетики, ни методам политического регулирования. Его рабо-ты находили живой отклик в умах ученых, живших в условиях культуры, построенной на принципах жесткой иерархии, цензуры и контроля{403}.
В центре обсуждения семинаров по семиотике и лингвистике, проводившихся в 1960—1970-х гг. в Москве и Тарту, находились работы Юрия Лотмана, основанные на взглядах Бахтина и трудах французских и чешских теоретиков, пытавшихся разработать теорию средств и методов, посредством которых культура, религия и другие системы символов действуют внутри общества. Эти семинары также внесли огромный вклад в развитие гуманитарных и общественных наук в СССР и далеко за его пределами{404}.
Культурная жизнь
Помимо науки, существовала и другая область общественной жизни, которая порождала нонконформистские взгляды. Эта была культура — и прежде всего литература. Наряду с существовавшим в СССР культом науки такой же культ существовал здесь и в отношении литературы. Произведения великих дореволюционных писателей — Пушкина, Тургенева, Толстого, Чехова — имели широчайшую читательскую аудиторию и входили в обязательную программу по литературе, изучавшуюся во всех средних школах. (Менее соответствующий идеологии партии Достоевский был доступен только самым упорным читателям и только в хороших библиотеках.) Они воздействовали на умы советской молодежи так же, как труды древних греков влияли на наиболее интеллектуальных школьников викторианской эпохи, и являлись источником идей, не нашедших отражения в официальной идеологии.
Как и в России XIX в., центр литературной жизни был сосредоточен в «толстых журналах» и в издательствах. С тех пор журналы мало изменились: помимо публикации романов, поэтических произведений и пьес, они продолжали оставаться отдушиной для комментариев на темы жизни общества, а также давали возможность ученым пропаганди-ровать свои идеи, часто предоставляя для этого довольно много страниц. Между редакционным коллективом и подписчиками возникала и бережно сохранялась своеобразная общность взглядов, мнений и идей, для которой было характерно умеренное отклонение от «линии партии».
Самым ярким примером таких изданий служит журнал «Новый мир», где с 1958 по 1970 г. главным редактором был Александр Твардовский. Член партии, одно время даже входивший в состав ее ЦК, Твардовский не был диссидентом в обычном смысле этого слова. Он принимал принцип «соцреализма», но истолковывал его по-своему. Для него «реализм» означал правдивое описание жизни советского общества, а «народность» подразумевала сосредоточение внимания писателя на жизни обычных людей, солдат и крестьян. Он объединил вокруг себя группу единомышленников из числа редакторов и писателей, которые были готовы напряженно работать и рисковать своим положением ради цели, в которую все они верили: способствовать появлению и развитию действительно хорошей литературы, отвечающей интересам истины. С одной стороны, редакционный коллектив Твардовского был обычным звеном во всеобъемлющей системе взаимного «покровительства», но с другой — объективно подрывал ее существование. В отсутствие массового террора советская система стала вырабатывать антитела к себе самой{405}.
Наиболее значительным вкладом Твардовского в историю советской литературы стала публикация в его журнале в 1962 г. повести Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Автор восемь лет провел в заключении в сталинских лагерях и был освобожден уже после смерти вождя. Повесть нарушала целый ряд принятых в то время литературных норм. Это повествование о жизни в ГУЛАГе, неприкрыто показывавшее всю ее грязь, жестокость и бесчеловечность, было написано не официальным высокопарным стилем, а обычным разговорным языком, не исключавшим и различные жаргонные словечки, которые постоянно звучали на стройплощадках, в бараках и коммунальных квартирах. Точка зрения автора была сугубо субъективной; он не претендовал на создание цельной, картины всего происходившего в ту пору в стране и тем
более не пытался высказать какие-либо «высшие» соображения, оправдывавшие этот ужас. Повесть Солженицына задала тон развитию всей советской прозы на последующие тридцать лет{406}.
Она также разбудила воспоминания и чувства самого разнообразного толка. Журнал получил большое число откликов от простых советских граждан: одни-приветствовали повесть, а другие осуждали журнал за ее публикацию. «Теперь, когда я читаю повесть, я плачу, но во время отбывания срока в Ухте я не проронил ни слезинки...» «После прочтения повести остается только одно: вбить в стенку гвоздь, завязать петлю и повеситься...» «Хотя я и плакал, когда читал повесть, но я чувствовал себя гражданином, обладающим теми же правами, что и остальные люди» — вот лишь некоторые примеры таких отзывов{407}. Это было «возвращение репрессированных чувств», которые до этого были запрещены цензурой либо лежали под спудом общественного давления, взорвавшегося с огромной силой.
В последующие восемь лет «Новый мир» продолжал в такой же или, быть может, более умеренной манере свою редакционную политику, публикуя откровенные и вместе с тем объективные, реалистические произведения, что вызывало ожесточенные споры в Союзе писателей. Это продолжалось до 1970 г., когда Твардовский был уволен с поста главного редактора журнала. Среди писателей, которым он оказывал в это время покровительство, были и те, кто честно, с симпатией и настолько откровенно, насколько это дозволялось цензурой, описывал другой «репрессированный» аспект советской действительности — жизнь на селе. Деревня страдала на всех без исключения этапах так называемого процесса модернизации общества. На всех стадиях модернизации политики деревня страдала более всего: высылка в места «не столь отдаленные» наиболее рачительных хозяев, дававших большую часть сельхозпродукции, обобществление земли и почти всей собственности, голод, вымирание сельского населения, нищета и полная деморализация — все это испытала русская деревня. Советское общество относилось к деревне с презрением, считая ее очагом отсталости, который нужно, просто отбросить с пути в «светлое будущее». Твардовский происходил из деревни, да еще из семьи раскулаченных. Поэтому он поддерживал молодых писателей, которые стремились честно описывать сельскую жизнь. Реакция со стороны литературной критики — как положительная, так и отрицательная — была весьма оживленной. В процессе «великой урбанизации» в предыдущие десятилетия очень много людей переселились из деревень в города. Так называемая деревенская проза пыталась напомнить им о том, что они потеряли. Это был первый четко сформулированный стиль, отражавший русское национальное чувство независимо от политики Советского государства и даже в определенном смысле вопреки ему{408}.