Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 61)
В качестве первого шага к удовлетворению первоочередных материальных запросов населения партийное руководство развернуло широкую программу жилищного строительства, в котором использовался панельный метод (бетонные блоки), позволявший возводить многоэтажные жилые здания. К середине 1950-х гг. большинство советских городов представляли собой сплошные леса башенных кранов и грязные болота строительных площадок. Реализация этой программы давала людям надежду вырваться наконец из «нежеланного интима» совместного проживания в коммуналках. Между 1955 и 1964 гг. жилищный фонд увеличился почти в два раза, и широкомасштабное строительство продолжалось еще долгие годы после этого. Долгожданное удовлетворение потребности в жилье, которое игнорировалось при Сталине, сделало условия жизни людей более комфортными, но, с другой стороны, способствовало закреплению сложившейся социальной иерархии, так как давало начальству возможность непосредственно влиять на все стороны жизни народа. Служащие или рабочие, трудившиеся на одном предприятии или входившие в один профсоюз, имели возможность создавать жилищные кооперативы и покупать жилье в кредит, уплатив первоначальный взнос в размере 15—30 процентов общей стоимости квартиры, а затем постепенно выплачивая оставшуюся сумму под очень умеренные проценты. Профессиональные кадры (специалисты с высшим или средним специальным образованием) имели больше возможностей для накопления средств, чем рабочие, поэтому жилищные кооперативы стали отличительным знаком среднего класса, находившегося между руководящей элитой, не имевшей необходимости в таком жилье, и рабочими, проживавшими в дешевых муниципальных квартирах.
Возобновление гонений на религию
После войны в Советском Союзе наблюдался мощный религиозный подъем. Частично это было результатом договоренности Сталина с духовными руководителями основных христианских конфессий, а частично — присоединением новых территорий на западе страны. Но главным образом этот подъем был вызван величайшим эмоциональным напряжением и мощным всплеском патриотизма, который пробудился у народа в годы войны. До войны в стране насчитывалось, вероятно, не более сотни действующих православных храмов, но уже к 1949 г. их число составило 14 500. Большинство храмов находилось на присоединенных западных территориях, которые не испытали преследований довоенных лет, но и на исконно русской земле стали вновь открываться многочисленные храмы{365}.
«Полуконкордат» с государством был небезопасен, но в то же время представлял для Церкви определенные возможности, поскольку означал, что отныне священнослужители не должны постоянно бороться за свободу своих действий, а подпадают под прямое покровительство и контроль государства и партии. Назначения в церковной иерархии проводились через государственную номенклатурную систему и подчинялись политическим критериям, подобным тем, которыми руководствовались при назначениях на светские должности. Епископы входили в состав номенклатурной элиты и должны были активно участвовать в движении за мир, не проявляя особого рвения в проповедовании веры{366}.
Видение Хрущевым самоуправляющегося социалистического общества делало для него религию более опасной, чем для Сталина в поздний период его правления. Хотя антирелигиозная политика Хрущева проводилась без особого освещения в средствах массовой информации, из публикаций конца 1950-х гг. видно, что советское руководство опасалось возрождения паломничества к святым местам, преподавания религиозных предметов детям и связи между религией и национализмом (особенно на Украине и в Литве). В противовес этому коммунистические и комсомольские организации были призваны развивать новую «социалистическую» светскую обрядность, чтобы заменить ею церковные обряды крещения, венчания и отпевания умерших. В 1959 г. в Ленинграде был открыт первый Дворец бракосочетаний{367}.
В июле 1961 г. в Загорске был спешно созван совет епископов Православной церкви. На нем были внесены изменения в положение священнослужителей, которые отныне не имели права решать какие-либо административные или финансовые вопросы на уровне своих приходов. Теперь они становились просто «служителями культа», нанятыми религиозными общинами для совершения церковной службы один раз в неделю. Эти изменения подрывали единство религиозных общин, что облегчало проникновение в них партийных активистов, которые агитировали народ за закрытие храмов и роспуск приходов{368}. Принятие такого самоуничижительного решения можно объяснить только сговорчивостью епископов, входивших в номенклатурную систему.
Результатом этого стало массовое закрытие храмов. С 1948 по 1964 г. Русская православная церковь потеряла более 40 процентов своих приходов и более 75 процентов монастырей. Закрытие храмов с особым размахом велось на западных территориях и в районах, попавших во время войны под немецкую оккупацию. Другими конфессиями, которые также подверглись гонениям, были Армянская апостольская церковь, баптисты и адвентисты; у евреев было закрыто около трети синагог, у мусульман — более 20 процентов мечетей. Деятельность религиозных сект, не зарегистрированных государством (пятидесятники, свидетели Иеговы и различные «истинно православные» общины), была категорически запрещена{369}.
Рабочие и крестьяне
В отношении рабочих и крестьян Хрущев попытался перейти от методов принуждения к методам материального поощрения. В 1956 г. были отменены драконовские законы, принятые при Сталине, и вместо них введена система оплаты •Труда, хотя и сохранявшая низкий уровень зарплаты, но предполагавшая выплату премий, причем скорее за выполнение плана, а не за его перевыполнение. Таким образом поощрялась организация стабильного планового производства, где не было места различным перекосам и аномалиям, порождаемым конвульсивными периодами резкого перепроизводства продукции в результате штурмовщины. Однако новые меры не принесли заметного успеха, так как они не затрагивали коренных недостатков системы производства. На производительности труда продолжали сказываться недопоставка сырья и комплектующих деталей, низкое качество ремонта и технического обслуживания оборудования, а также плохие условия на рабочих местах. Поэтому в том, что план не выполнялся, зачастую бывали виноваты не работники предприятий. Тем не менее директора предприятий нуждались в содержании избыточной рабочей силы на случай возникновения непредвиденного спроса на их продукцию и завышали процент выполнения плана, где это только было возможно, прикрывая своих рабочих. Сталинская военизированная система управления и контроля на производстве была упразднена, хотя это и не повысило материальную заинтересованность трудящихся{370}.
Результатом этой тупиковой ситуации стал своего рода «социальный контракт», по которому рабочие, соглашались на относительно низкую зарплату и отсутствие у них права на забастовку в обмен на дешевые продукты питания, транспорт, жилье, социальные блага, гарантированную работу, ненапряженный график и контроль над большей частью производственного процесса. Стало общепринятой практикой, когда рабочие приходили на завод с опозданием (иногда и с похмелья), подолгу общались с коллегами и уходили, не дожидаясь конца рабочего дня, чтобы успеть по дороге домой занять в магазине очередь за дефицитным товаром. За выпуск низкокачественной нестандартной продукции никаких санкций, как правило, не применялось. Все эти уступки позволяли рабочим вести более или менее нормальную жизнь в условиях экономики хронического дефицита. В то же время, конечно, рабочие своим отношением к труду^ сами закрепляли такое положение и делали его неотъемлемой частью жизни общества.
Этот «социальный контракт» также укреплял всесилие руководства предприятий, от решения которого зависели выделение жилья и мест в детском саду, график отпусков, прописка и многие другие жизненно важные вопросы. Чтобы как-то обратить на пользу производства эти удобные взаимоотношения, многие директора предприятий предпочитали нанимать женщин, которые выполняли самую низкооплачиваемую и наименее привлекательную работу. Некоторые руководители привлекали «лимитчиков» с периферии, получавших временную прописку в желанном городе в обмен на выполнение краткосрочных либо неприятных работ, которых старались избегать постоянные работники{371}.
В общем-то бедная, но достаточно беззаботная жизнь советских рабочих была для них в целом вполне приемлема, особенно учитывая гарантированное медицинское обслуживание, образование и элементарное жилье. Кроме того, оставалось время для «левого» приработка, когда люди находили дополнительную и гораздо'болёс высокооплачиваемую работу «на стороне». Математик-диссидент Александр Зиновьев дал следующее Определение работе в советских условиях: «Это место, где люди йе только работают, но й общаются, как в компании хороших знакомых. Они обмениваются новостями, развлекаются, делают все, что необходимо для сохранения и улучшения своего положения, встречаются с людьми, от которых зависйт их благосостой-ниё, посещают бесчисленные собрания, получают путевки в дома отдыха, жильё и — часто — дополнительные продукты питания»{372}. Единственная беда состояла в том, что экономический и военный потенциал сверхдержавы не мог поддерживаться системой, в которой производительности труда придавалось такое низкое значение.