Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 60)
Реакция в Центральной и Восточной Европе была мощнее. В Польше интеллигенция требовала изменений в существующем строе, а рабочие устраивали забастовки до тех пор, пока просталинское руководство не приняло жестких мер и к власти в октябре 1956 г. не пришел Владислав Гомулка (который в 1951 г. был арестован как «сторонник Тито») со своей программой «национального коммунизма». Советские лидеры смирились с этими изменениями в руководстве во избежание дальнейших беспорядков, хотя новая польская программа отрицала некоторые элементы советской модели: крестьянам, например, разрешалось выходить из колхозов и вести небольшое частное хозяйство, а Католическая церковь получила право преподавать в школах религиозные предметы.
Гораздо более серьезными последствия «секретного доклада» оказались в Венгрии. Здесь оппозиция, включавшая как интеллигенцию, так и рабочих, занимала более смелые позиции. Она требовала свободы слова, открытых и справедливых многопартийных выборов, а также вывода советских оккупационных войск. Новый премьер-министр Имре Надь, хотя и называл себя коммунистом, решил, что у него нет другого выбора, кроме поддержки этих требований. Он осудил создание Варшавского Договора и объявил Венгрию нейтральным государством. Вначале советские войска были готовы покинуть территорию Венгрии, но позднее советское руководство изменило свое решение, поняв, что выход из Варшавского Договора — слишком далеко идущий шаг. Советские войска вернулись для подавления того, что теперь именовалось «контрреволюционным переворотом». В Венгрии было создано более покладистое правительство во главе с Яношем Кадаром.
Волнения в странах Варшавского Договора делали более уязвимой позицию самого Хрущева. В июне 1957 г. Молотов, Маленков, Булганин и Каганович смогли убедить большинство Президиума ЦК (как тогда называлось Политбюро) потребовать отставки Хрущева. Хрущев отказался, сославшись на то, что он избран на свой пост всем составом Центрального Комитета, и заявил, что не уйдет без его согласия. Это был очень ловкий шаг, так как секретари компартий республик и секретари обкомов, составлявшие ядро Центрального Комитета, а также военные и КГБ предпочитали Хрущева возрождению сталинских методов. Они отвергли предложение Президиума и подтвердили полномочия Хрущева на посту Первого секретаря.
Он, в свою очередь, сумел использовать эту конфликтную ситуацию для обвинения оппозиции в соучастии в сталинских преступлениях, назвав их «антипартийной группой» и добившись их вывода из состава ЦК. В каком-то смысле это было довольно рискованным шагом. Каганович, например, прямо спросил его: «А разве не вы подписывали бумаги о расстреле по Украине?»{359} Однако Хрущев теперь уже держал средства массовой информации под своим контролем и мог не допустить освещения в них таких вопросов. Он занял пост премьер-министра, совмещая его с постом Первого секретаря ЦК КПСС. В доказательство того, что он больше не является сталинистом, он воздержался от ареста своих противников. Молотов был направлен послом в Монголию, а Маленков сослан руководить одной из сибирских электростанций. Это был ключевой момент в переходе партийно-государственной элиты от состояния постоянной опасности и нестабильности к устойчивому положению правящего класса: с этого времени члены партии могли с достаточным основанием надеяться, что даже в случае каких-либо серьезных перемен они сохранят свой высокий уровень жизни, а их родственники не пострадают.
Стабильность правящей элиты ставила в то же время вопрос: как можно управлять страной, не прибегая к массовому террору? Для решения этого фундаментального вопроса Хрущев должен был найти и определить новые обоснования законности однопартийной системы. Он проконсультировался с аппаратчиками соответствующих отделов ЦК и со специалистами Института марксизма-ленинизма — оплота идеологического ленинского наследия. Эти институты, потрясенные сталинскими преступлениями, начали постепенно открывать для себя европейские «буржуазные» корни марксизма и осознавать некоторую ценность таких понятий, как «законность», «гражданское общество» и «рыночная экономика», которые многие европейские марксисты принимали как нечто само собой разумеющееся, только требующее некоторого совершенствования, а не уничтожения посредством установления гегемонии рабочего класса. Ведущие ученые различных общественно-политических институтов сопровождали советских дипломатов в их зарубежных поездках, чтобы ознакомиться с жизнью других народов и обсудить проблемы социального развития со своими коллегами в других странах{360}.
В то же время Хрущев был весьма далек от взглядов европеизированного марксиста. Напротив, его можно считать «последним из могикан» среди других коммунистических лидеров. Он видел мир в черно-белых красках, хотя и не отличался такой параноидальной озлобленностью, как Сталин. Он с огромным уважением относился к Ленину и считал его эталоном истинности, источником единственно правильного учения, от которого отошел Сталин. Хрущевская риторика сводилась к тому, что, если свернуть со сталинской сомнительной проселочной дороги и вернуться к «торной дороге ленинизма», то можно будет возобновить «Победный марш к совершенному обществу».
Поэтому хрущевские реформы содержали в своей основе некую двойственность. С одной стороны, они восстанавливали отдельные элементы «буржуазной» законности. Но в то же время они вновь возвращали утопическую идею о коммунистической демократии как о форме всенародного управления, которая установится после отмирания государства.
Взгляды Хрущева получили наиболее полное отражение в новой программе КПСС, представленной XXII съезду партии в 1961 г. В ней утверждалось, что в советском обществе.больше не существует антагонистических противоречий, а государство представляет не какой-либо отдельный класс, а уже является «всенародным». Материальная база, необходимая для строительства коммунизма — высшей стадии социализма, — также была уже создана. Отсюда делался вывод о возможности построения коммунизма в СССР к 1980 г. Это должно было означать, что «органы государственной власти постепенно трансформируются в органы общественного самоуправления». Таким образом, различие между государством и обществом исчезнет{361}.
Подобно Ленину Хрущев использовал партию для разрешения противоречий, содержавшихся в программе. Он заявил, что партия станет «ведущей и направляющей силой советского общества». Иными словами, партия подменяла собой государство в качестве руководящего центра органов общественного самоуправления. Но в таком случае Хрущев вряд ли мог сохранить партию в ее тогдашнем виде, приниженном и искаженном сталинскими методами партийного руководства, которые и подвергались критике в докладе. Он восстановил практику регулярных собраний в парторганизациях всех уровней, что укрепило положение партийных чиновников и вселило в них уверенность, но в то же время он настаивал на ротации партийных кадров, что весьма тревожило и беспокоило их, поскольку, по мнению партаппаратчиков, цель прекращения террора заключалась именно в том, чтобы сохранить за ними их должности.
В целях привлечения партии к более активному управлению экономикой, что должно было стать одной из ее задач в будущих органах самоуправления, Хрущев упразднил отраслевые министерства, заменив всю систему управления экономикой примерно сотней региональных совнархозов (Советов народного хозяйства), руководимых партийными комитетами. Чтобы партийные кадры могли совершенствовать свою хозяйственную специализацию, он на местном уровне разделил партийные комитеты на «промышленные» и «сельскохозяйственные» отделы, имевшие каждый свою отдельную иерархию снизу доверху вплоть до ЦК. Это разделение рассматривалось секретарями сельхозотделов партийных комитетов как определенная обида, так как сельское хозяйство имело более низкий статус в общей политической иерархии по сравнению с промышленностью. Кроме того, поскольку границы некоторых совнархозов совпадали с границами союзных республик, такая система усиливала тенденцию к формированию этнических кланов, управлявших экономикой{362}.
Чтобы подготовить почву для более активного участия народа в политической жизни общества, была реформирована судебная система. Упразднялись или серьезно ограничивались полномочия военных и чрезвычайных судов, являвшихся при Сталине инструментами политического террора. Из уголовного кодекса были изъяты такие неопределенные и зловещие статьи, как, например, «контрреволюционная деятельность», «террористические намерения» и т.п., которые часто использовались как основание для повальных арестов и показательных судов. Сроки заключения резко сокращались, и обвиняемого уже нельзя было осудить только на основании личного признания им своей вины. Возрождались товарищеские суды, введенные в качестве эксперимента еще в двадцатых годах. Они занимались рассмотрением незначительных правонарушений, а судьи таких судов избирались из числа жильцов дома или членов рабочего коллектива{363}.
Взгляды Хрущева были по своей сути популистскими (скорее в западном, нежели русском понимании этого слова). При проведении судебной реформы проявилось недоверие Хрущева к «специалистам», которое, впрочем, была присуще ему и при решении других вопросов. Так, он попытался сделать систему образования более равноправной, отменив плату за обучение в институтах и старших классах средней школы. Кроме того, он настаивал на том, чтобы все дети оканчивали школу в пятнадцать лет и проводили два года на производстве, получая практический опыт работы на заводах, фабриках или в колхозах. Он хотел пробудить у молодежи желание заниматься квалифицированным ручным трудом, в котором так нуждалась советская экономика. Что еще более важно, он стремился разрушить окостеневшую систему существовавшей в то время социальной иерархии, в которой социальный статус родителей как бы завещался их детям по наследству, но не посредством собственности, а через систему образования. Знаменательно, что именно эту реформу он не смог осуществить из-за несогласия с ней его коллег, так как укрепление социального статуса и возможность передавать свое с трудом завоеванное положение детям представляли для номенклатуры первостепенное значение. Образование и соответствующие дипломы и квалификация являлись эквивалентом денежного капитала в буржуазном обществе. Это было одним из условий, позволивших создать социалистическую элиту, скрепленную родственными связями{364}.