Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 59)
Хрущев и реформы послесталинского периода
После смерти Сталина в марте 1953 г. советские лидеры оказались перед серьезной дилеммой. Они добились больших успехов в восстановлении разрушенной войной промышленности, хотя и сохранили в ней все губительные структурные недостатки, присущие экономике 1930-х гг. Во всех других отраслях хозяйства ситуация складывалась критическая. Производительность труда в сельском хозяйстве была лишь ненамного выше уровня 1913 г., хотя доля городского населения, которому требовались продукты питания, по сравнению с тем временем значительно увеличилась. Жилья не хватало, а условия быта были зачастую вопиюще антисанитарными. Это положение касалось всех слоев населения, за исключением немногих привилегированных групп. Также не хватало потребительских товаров и услуг, а многих из них просто не существовало. Транспорт работал с перебоями, был перегружен. В целом весь этот дефицит сказывался на работе даже самых приоритетных секторов экономики: рабочие, которым было негде отремонтировать обувь, которым не удавалось вовремя приходить на работу из-за опозданий транспорта и приходилось часами выстаивать в очередях за продуктами и страдать бронхитом из-за сырости в квартирах, не могли без сбоев выпускать высококачественную продукцию.
Для страны, которая хотела видеть себя сверхдержавой, демографическая ситуация складывалась неблагоприятно и даже угрожающе. Война унесла жизни огромного числа молодых мужчин, а многие выжившие в войне находились теперь в исправительных лагерях или на специальных поселениях (читай — в ссылке), где их опыт и здоровье растрачивались впустую.
Такое положение дел настоятельно требовало радикальных и давно назревших перемен. Однако осуществить их было совсем не просто. За несколько лет после войны сложилась удивительно стабильная, даже жесткая социальная структура населения. К началу 1950-х гг. послевоенная номенклатурная элита упрочила свое руководящее положение и привилегии. Кроме того, хозяйственные руководители обладали всеобъемлющей властью над рабочими, находившимися в их подчинении. Они вовсе не собирались легко со всем этим расставаться.
У тех, кто пришел к власти после Сталина, имелся один крайне важный приоритет. Он состоял в том, чтобы никто из них не смог сосредоточить в своих руках такую власть, какой обладал Сталин. На время они забыли про свои противоречия и объединились против Лаврентия Берии, который, являясь руководителем сил безопасности, был самой подходящей кандидатурой на роль нового тирана. Он был арестован и казнен по обвинению в «шпионаже в пользу Великобритании». Его бывшие коллеги сразу же после этого значительно сократили аппарат секретных агентов, уволив большое число оперативников и информаторов. Вся система госбезопасности была поставлена под строгий партийно-государственный контроль и стала называться КГБ (Комитет государственной безопасности).
Сообщение о том, что Берия оказался предателем, заставило многих людей, осужденных при нем специальными судебными заседаниями, писать апелляции о пересмотре их дел и об освобождении из мест заключения. Какое-то число заключенных было действительно выпушено на свободу с последующей реабилитацией. Сам факт реабилитации имел большое значение, так как эти люди могли по возвращении из заключения претендовать на получение жилплощади, работы и привилегий, утерянных много лет назад. Таким образом, это был своего рода страховой полис для элиты. Это также свидетельствовало о том, что судебная система и органы прокуратуры освобождаются от неусыпного контроля тайной полиции и могут настаивать на минимальном соблюдении «социалистической законности». Соответственно поднимался вопрос, что делать с ГУЛАГом. Даже те, кто придерживался жестких взглядов по данному вопросу, признавали экономическую неэффективность лагерей и социальную угрозу, которую они могут представлять для стабильности общества. Во многих лагерях происходили забастовки и восстания заключенных, и всегда существовала угроза, что заключенные, многие из которых имели опыт участия в войне в составе регулярной армии или в партизанских отрядах, разоружат охрану и захватят весь лагерный комплекс.
Было решено создать правительственную комиссию по расследованию и пересмотру вынесенных ранее приговоров, в первую очередь в отношении высоких партийных и государственных чиновников. Эта комиссия должна была дать рекомендации о возможности их освобождения. Когда к концу 1955 г. доклад комиссии был представлен, он приоткрыл страшную картину полного судебного беззакония и произвола, которые существовали в СССР с начала тридцатых годов{355}.
Эти разоблачения поставили руководителей страны перед ужасной дилеммой прямо накануне XX съезда партии, который был намечен на февраль 1956 г.: если доклад будет скрыт, то это облегчит приход к власти нового диктатора, который сможет снести им головы. С другой стороны, опубликование доклада делало их хотя бы частично ответственными за массовые проявления беззакония. Решение о частичном опубликовании доклада было принято Хрущевым лично. На самом деле это был достаточно смелый шаг, против которого возражали некоторые из его коллег. Хрущев аргументировал свое решение так: «Такой доклад можно сделать только сейчас, на XX съезде. На XXI уже будет поздно, если мы вообще сумеем дожить до того времени и с нас не потребуют ответа раньше»{356}.
И все же, принимая во внимание мнения оппонентов, доклад, представленный на официальном заседании съезда, не упоминал о сталинских репрессиях. Вместо этого по окончании съезда состоялось специальное заседание, на котором Хрущев зачитал ленинское завещание, осуждавшее Сталина, а затем уже подробно доложил о «целом ряде чрезвычайно серьезных нарушений партийных принципов, партийной демократии и революционной законности», которые были допущены Сталиным. Делегаты прослушали доклад, затаив дыхание в трепетном страхе, и после его окончания молча разошлись: прения по докладу были запрещены. Доклад Хрущева не был опубликован в советской прессе, а членам партии по всей стране он зачитывался на специальных закрытых собраниях. Представители зарубежных компартий, которым разрешили присутствовать на этом совещании, вскоре предали текст доклада огласке за рубежом. Таким образом, за пределами Советского Союза он стал широко известен{357}.
Сама процедура представления доклада и его содержание являли собой компромисс. Хрущев сделал основной акцент на репрессиях против видных партийно-государственных руководителей и широко известных общественных деятелей. Кроме упоминания о депортациях различных народов, он очень мало . сказал о страданиях рядовых граждан, а представленный им список преступлений начинался 1934 годом. Таким образом давалось понять, что все происходившее до этого — подавление Сталиным различных «оппозиций», первые показательные процессы над «врагами народа» и массовые выселения «кулаков» — было вполне допустимым. Более того, Хрущев, обвиняя в преступлениях только Сталина и некоторых бывших руководителей спецслужб, ушел от вопроса о своей личной ответственности и ответственности своих коллег по партийному руководству за все происшедшее. В целом это был доклад номенклатурной элиты, защищавшей себя от «призрака» Сталина.
Тем не менее доклад произвел эффект разорвавшейся бомбы, поскольку поднимал ряд фундаментальных вопросов, затрагивавших самую основу советской системы, не предлагая в то же время никаких решений. В общем, он, вероятно, был именно таким, каким хотели его услышать делегаты съезда. В нем утверждалось, что террор и «культ личности» навсегда ушли в прошлое, что отныне будут восстановлены «коллективное руководство» и «социалистическая законность», при которой партийная номенклатура рассчитывала сохранить свои посты и привилегии. В ближайшие годы именно эта крепкая поддержка аппаратчиков нижнего и среднего партийного звена весьма пригодилась Хрущеву.
Однако у массы образованных, думающих людей в Советском Союзе, а также у народов Восточной и Центральной Европы разоблачения, содержавшиеся в докладе, вызвали глубокое потрясение. Смешанные чувства страха, фанатизма, наивности и раздвоенного мышления, с которыми интеллигенция относилась к коммунистическому правлению, были подрезаны под корень. Даже внутри Советского Союза на собраниях студенческих, творческих и профессиональных союзов поднимались очень неудобные вопросы: если такое было возможно при Сталине, где гарантия того, что теперь, когда у власти остались его ближайшие сподвижники, этому будет положен конец? Разве все эти разоблачения не означали, что необходимо принять срочные и серьезные меры по демократизации общества{358}? Популярным в те годы был следующий анекдот: на одной из встреч с народом Хрущев получает от аудитории записку, в которой спрашивается, что он делал в то время, как Сталин убивал людей. Прочитав ее, Хрущев спрашивает: «Кто прислал записку?» Аудитория молчит. Подождав минуту, Хрущев говорит: «Вот вам и ответ на ваш вопрос». У него была манера прямо и без обиняков говорить на темы, которых избегали его коллеги. (Тем не менее рассказанная история довольно сомнительна.)