Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 58)
Неспособность Советской власти справиться с этими проблемами предопределила то, что, хотя объемы промышленного производства уже в начале 1950-х гг. превысили довоенный уровень, дальнейший рост промышленности приобрел характер стагнационного развития, когда расширение производства достигалось за счет привлечения новых рабочих рук, в основном из сельской местности, а не за счет совершенствования технологии. Неспособность внедрять инновационные технологии, отсутствие эффективных методов стимулирования рабочих и неудачные попытки упорядочить производственный процесс на предприятиях — все это обусловило отставание СССР от стран Западной Европы, Северной Америки и Восточной Азии на целое поколение. К середине 1970-х гг. рост промышленного производства, видимо, практически прекратился, и началось его падение; экономика становилась все менее жизнеспособной, за исключением, пожалуй, военно-промышленного комплекса. Промышленные предприятия постепенно превращались в оплоты социального обеспечения, которые предоставляли сотням, а иногда и тысячам рабочих и их семьям жилье, детские сады, спортивные сооружения, дома отдыха и специальные ведомственные поликлиники. Подобные функции приобрели к этому времени не менее важное значение, чем непосредственное производство.
Огромные ресурсы и авторитарные методы руководства пока еще позволяли сосредоточивать усилия на развитии отдельных особо важньїх отраслей, где производилась продукция необходимого высокого качества. Это касалось военных и космических технологий, которые являлись весьма престижными и привлекали лучших специалистов и хозяйственников. Но все остальные отрасли промышленности, не входившие в категорию приоритетных, управлялись менее способными и менее амбициозными руководителями и приходили в упадок.
Крестьяне надеялись, что после войны колхозы будут навсегда распущены, но по указу, изданному в сентябре 1946 г., все земли, приобретенные частными лицами во время войны, должны были быть незамедлительно возвращены колхозам; наказания за «хищения социалистической собственности» ужесточались, а задания по сдаче продукции государству увеличивались. Цены, которые государство платило за эти поставки, были настолько низкими, что в ряде случаев даже не покрывали транспортных издержек по доставке сельхозпродукции в город. В результате стоимость трудодня в 50 процентах колхозов в 1946 г. составляла где-то порядка рубля, а то и меньше, что равнялось стоимости примерно трети килограммовой буханки черного хлеба{345}. Многие крестьяне отказались от содержания в своих индивидуальных хозяйствах коров и начали разводить коз — «сталинских коз», как их тут же окрестило сельское население, — так как их молоко не подлежало сдаче государству. Проведенная в 1947 г/денежная реформа резко понизила стоимость сбережений населения, которые не хранились в сберкассах. Крестьяне, хранившие заработанные во время войны деньги «под матрасом», сразу же потеряли большую часть своих накоплений{346}.
После этого обнищание колхозов усугубилось, а колхозное крестьянство оказалось деморализовано еще более, чем до войны. Вероятно, самый значительный ущерб был нанесен сокращением трудоспособного мужского населения. Сельские парни, прошедшие войну, редко возвращались в родные деревни, не желая обрекать себя и свои семьи на нищенское существование. Поскольку фронтовикам выдавались паспорта, они искали и находили работу на транспорте, в строительстве или на промышленных предприятиях. Сельский труд становился фактически женской монополией, а так как тяглового скота не хватало, женщины нередко впрягались в конскую упряжь и тянули по полю плуг{347}.
В 1946 г. тяжелейшая засуха поразила Молдавию и Украину, приведя к страшному голоду и массовым эпидемиям. Завышенные планы госпоставок не позволяли крестьянам оставлять достаточное количество зерна даже для собственных нужд. От голодной смерти они спасались, сажая картофель. Около пяти миллионов крестьян покинули свои деревни, и, вероятно, около одного миллиона человек умерли от недоедания и связанных с ним болезней{348}.
Продолжающийся жесткий контроль со стороны государства и отсутствие необходимых капиталовложений в деревню привели к тому, что рост объемов сельскохозяйственного производства оказался ниже, чем после 1921 г. К 1952 г. все еще не был достигнут довоенный уровень. Хотя карточная система была отменена в 1947 г., мясные и молочные продукты в государственной торговле имелись только в крупных городах с хорошим снабжением, да и то с частыми перебоями. В основном люди приобретали эти продукты на рынках, где продавалась продукция индивидуальных хозяйств. Эти хозяйства, занимавшие всего от 1 до 2 процентов всех сельскохозяйственных угодий, давали в 1950-х гг. более половины общего производства овощей, мяса и молока, более 60 процентов всего выращиваемого в стране картофеля и свыше 80 процентов яиц{349}.
Культура, наука и образование
Во время войны наблюдалось ослабление государственного давления в области культуры. Нарком культуры Жданов старался поднять патриотический дух, а для этого снова понадобились хорошие писатели и музыканты, несмотря на то что не все они разделяли партийное мировоззрение. Давно молчавшие литераторы, такие как Анна Ахматова, Борис Пастернак и Михаил Зощенко, вновь смогли публиковать свои произведения. Шостаковичу снова «разрешалось» сочинять музыку — его «Ленинградская симфония» с ее повторяющимися «жестоко-безумными» пассажами стала символом сопротивления фашизму (хотя в частных беседах Шостакович утверждал, что она была направлена против тоталитаризма любого рода, включая его сталинский вариант){350}.
После войны потребность партии в писателях и музыкантах значительно уменьшилась. Центральный Комитет в своем постановлении от 14 августа 1946 г. осудил литературные журналы «Звезда» и «Ленинград» за публикацию произведений, «проникнутых духом низкопоклонства по отношению ко всему иностранному», а также за то, что литературная политика этих изданий имела в своей основе не «интересы правильного воспитания советских людей», а «интересы личные, приятельские», то есть, выражаясь советским языком того времени, основывалась на «блатных связях». Двух ленинградских авторов исключили из Союза писателей СССР: Михаила Зощенко, обвиненного в «гнилой безыдейности, пошлости и аполитичности», и Анну Ахматову, чьи произведения, как говорилось в постановлении, были пропитаны «духом пессимизма и упадничества...» и застыли «на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства»{351}. Даже секретарь Союза писателей Александр Фадеев подвергся критике за роман «Молодая гвардия», который, описывая движение сопротивления немецким захватчикам на оккупированной территории Донбасса, недостаточно четко показал ведущую роль Коммунистической партии в этой борьбе. В том же постановлении нападкам подвергся Сергей Эйзенштейн за «недостаточно героический» образ Ивана Грозного в одноименном фильме.
Постановление от 10 февраля 1948 г. осудило «формализм» в музыкальных произведениях. Это постановление было непосредственно направлено против грузинского композитора Вано Мурадели, который «ошибочно» показал враждебное отношение грузинского и северокавказских народов к России во время Гражданской войны. Этот взгляд был абсолютно недопустим для неороссийских патриотов. Активисты Союза композиторов воспользовались постановлением для запрещения публикации и исполнения сочинений Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна и других композиторов. Восьмая симфония Шостаковича, написанная им вслед за «Ленинградской симфонией», дошла до слушателей только спустя несколько лет{352}.
В научно-исследовательских институтах усердно занимались выкорчевыванием «космополитизма». В Институте языкознания профессор Н.Я. Марр был снят с должности за то, что в своих работах писал о том, что все языки имеют общее происхождение и в будущем пролетарском интернациональном сообществе сольются в единый язык. Сталин же решил, что единственным языком, достойным будущего человеческого общества, является русский: он учил, что язык, будучи постоянным элементом, свойственным любой национальной культуре, менее всего подвержен социальным изменениям{353}. Одним словом, для Сталина понятия пролетарского интернационализма и русского империализма окончательно отождествились.
В генетике «босоногий ученый» Трофим Лысенко при поддержке партии одержал верх над гораздо более авторитетными и известными исследователями. Вопреки принятой в биологии теории он учил, что признаки, приобретенные живыми организмами под влиянием окружающей среды, могут передаваться по наследству. Из своего учения он сделал вывод о том, как можно усовершенствовать процесс селекции растений. В академических кругах его теория расценивалась как плохо подтвержденная фактами гипотеза, но Лысенко удалось захватить власть во Всесоюзном НИИ растениеводства, откуда он более десяти лет руководил генетической и большей частью биологической науки страны.
Во всех подобных случаях партийные ставленники в научных учреждениях и творческих союзах, используя руководящее положение в проведении кадровой политики, назначали на ключевые должности кандидатов из своих номенклатурных списков, удаляя неугодных им людей. Это была целая система назначений «по блату», жаловаться на которую было просто некуда. Наказанием за попытки борьбы с этой системой были теперь не тюрьма и расстрел, как в тридцатые годы, а, как правило, увольнение с последующим понижением в должности и переводом в рядовые сотрудники, что означало лишение привилегий, переезд в коммуналку и отоваривание в обычных государственных магазинах с пустыми прилавками и длинными очередями. Такую дорогую цену готовы были заплатить далеко не все. Большинство исследователей и ученых либо переориентировали свои работы в соответствии с линией начальства и идеологов, либо уходили в области, свободные от какой-либо идеологической подоплеки. Шостакович, например, серьезно думал о том, чтобы покончить жизнь самоубийством, но затем ушел в идеологически нейтральную область, сочинив целую серию прелюдий и фуг в стиле Баха{354}.