Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 51)
С августа 1941 и по январь 1944 г. Ленинград был полностью отрезан от остальной части СССР, а его население боролось за выживание в невероятно трудных условиях, особенно в течение первой зимы. Сделать точный подсчет нереально, но можно с определенной долей вероятности предположить, что во время блокады погибло более одного миллиона человек{307}.
Местное партийное руководство всегда держало под строгим контролем деятельность всех промышленных предприятий в подопечном регионе. В военное время такой контроль стал практически тотальным. Николай Патоличев, первый секретарь Челябинской партийной организации, вспоминал впоследствии, что кто-то из членов Государственного комитета обороны чуть ли не каждый день названивал директорам Магнитогорского металлургического комбината и Челябинского тракторного завода, чтобы выяснить, все ли там в порядке. Местный партийный руководитель должен был своевременно предупреждать появление слабых мест в своем хозяйстве и следить за тем, чтобы промышленные предприятия вовремя получали рабочую силу, продовольствие, горючее, запасные части и т.д. По словам Па-толичева: «Рабочий день секретаря обкома партии начинался с "Правды” и "поездного положения”»{308}.
Партийные секретари знали, что им нечего бояться арестов, если они справлялись со своей работой. Более того, личная дружба, окрепшая во время войны на партийной и государственной работе и в процессе преодоления общих трудностей, оказалась чрезвычайно прочной и служила костяком партийной сети вплоть до 1970-х годов. Иерархия номенклатурных и партийных работников зависела от прочности, стабильности и личных связей этого проверенного в войне товарищества.
Одной из самых сложных проблем для партийно-государственной элиты являлись продовольственные поставки. Во-первых, потому, что и в довоенное время партийный подход оказался малоэффективным в сельском хозяйстве. А во-вторых, в годы войны появились дополнительные трудности с продовольствием, так как германская оккупация лишила страну наиболее развитых сельскохозяйственных районов, которые давали более трети зерна, половину промышленных культур и почти весь объем сахарной свеклы. Кроме того, из колхозов в армию было мобилизовано большинство трудоспособных мужчин, и их пришлось заменять женщинами, стариками, подростками и даже инвалидами. Известный писатель Федор Абрамов, выходец из Архангельской области, где сельское хозяйство традиционно дополнялось заготовкой леса, так описывает сложившуюся ситуацию:
«Лес всем мукам мука. Гнали стариков, рваных-псрерваных работой, подростков снимали с ученья, девчушек сопленосых к ели ставили. А бабы, детные бабы, — что они вынесли за эти годы! Вот уж им-то скидки не было никакой — ни по годам, ни по чему другому. Хоть околей, хоть издохни в лесу, а в барак без нормы не возвращайся! Не смей, такая-разэдакая! Дай кубики! Фронт требует! И добро бы хоть они, бедные, пайку свою съедали, а то ведь нет. Детям сперва надо голодный рот заткнуть»{309}.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что производство продовольствия катастрофически упало на начальном этапе войны. Если в 1940 г. в стране производилось 95,5 миллиона тонн зерна, то в 1942 г. оно снизилось до 30 миллионов тонн. А число свиней за этот же период упало с 22,5 миллиона до 6,1 миллиона{310}.
И все же советские власти не повторили ошибок времен Гражданской войны. Они решали проблемы нехватки продовольствия посредством смешанных методов принуждения, и определенной гибкости. С одной стороны, они увеличили производственные нормы для колхозников, о чем можно догадаться из слов Абрамова, а с другой — отменили все ограничения на частные приусадебные участки и допустили свободную торговлю на городских рынках. Более того, они стали поощрять мелкое сельскохозяйственное производство среди заводских рабочих, что позволило тем обеспечить свои семьи дополнительными продуктами питания и немного заработать на стороне. Таким образом, любой колхозник или заводской рабочий мог заработать неограниченное количество денег на производстве и продаже овощей, фруктов, яиц и молока, если, конечно, у него хватало сил заниматься всем этим после выполнения обязательной производственной нормы в колхозе или на предприятии. В результате во многих регионах стала быстро развиваться частная торговля, хотя цены оставались слишком высокими для массового потребителя. Путешествуя на поезде из Мурманска в Москву летом 1942 г., британский журналист Александр Верт видел на железнодорожных станциях многочисленных колхозниц, которые бойко торговали продуктами питания, но только по очень высоким ценам или за бартер{311}.
Понятно, что, имея такой побочный заработок, многие колхозники стали пренебрегать работой в колхозах. Чтобы хоть как-то заинтересовать их в результатах труда, председатели колхозов вынуждены были перейти на «звеньевую» систему отработок. Звено представляло собой небольшую группу колхозников численностью около десятка, основой которой, как правило, была крупная семья. Это звено брало на себя ответственность за определенный участок земли и работало на нем в течение года. Если такая бригада работала эффективно, то без особого труда сдавала государству обязательную норму, а остальное могла свободно продавать на колхозных или городских рынках по любой приемлемой для членов бригады цене. Некоторые колхозы вскоре фактически распались на небольшие семейные фермы, которые при этом пользовались колхозным скотом, орудиями труда и удобрениями. И до тех пор, пока колхоз выполнял план и сдавал государству требуемое количество продовольствия, никто не задавал этим людям никаких лишних вопросов{312}.
Правящий режим также пытался заручиться поддержкой населения, идя на определенные уступки в области религиозной веры. Еще в 1939 г. стали постепенно затихать массовые преследования священнослужителей Православной церкви. Не исключено, что это произошло прежде всего потому, что партийное руководство надеялось с помощью более гибкой политики привлечь на свою сторону православных верующих в западных районах Украины и Белоруссии. А во время войны Сталин предпринял более решительные шаги навстречу Православной церкви. Священнослужители стали пропагандировать в церквах идеи патриотизма и внушать верующим уверенность в окончательной победе над врагом. Кроме того, Церковь стала восхвалять силу советского оружия и даже собирала деньги на создание танкового подразделения. Во время церковной службы, на которой вручали эти деньги, митрополит Московский Николай обратился к Сталину со словами: «наш общий отец»{313}.
В 1943 г. Сталин встретился с местоблюстителем патриарха митрополитом Сергием и дал свое согласие на восстановление патриархата и на возобновление деятельности центральной церковной администрации, богословской академии и трех православных семинарий. Кроме того, он позволил издавать периодический богословский журнал и возобновить регулярную церковную службу в нескольких православных приходах{314}.
Однако было бы неправильно интерпретировать все эти уступки как достижение полного согласия между Церковью и государством. Вся религиозная деятельность по-прежнему находилась под полным контролем Совета по делам церквей, председателя которого Г.Г. Карпова шутливо называли «народным комиссаром Бога». А все священники, и особенно епископы, могли занять свое место в церковной иерархии только после тщательного изучения соответствующими государственными органами и доскональной проверки на лояльность Советской власти. В этом смысле можно с полным основанием считать их членами номенклатурной системы. Как и прежде, государство не разрешало никакой религиозной деятельности, кроме еженедельной церковной службы, что само по себе оставляло мало возможностей для поднятия общинного духа среди верующих.
Депортация народов
В течение 1920-х гг. советские вожди всеми силами пытались создать зоны компактного расселения отдельных народов России. С этой целью они, например, насильно выселили казаков из районов их традиционного проживания у реки Терек, чтобы освободить место для заселения на их землях чеченцев. Кроме того, они очень надеялись, что образ жизни советских народов станет привлекательным для проживавших за пределами страны соотечественников — например, украинцев из Польши. Предполагалось, что эти соотечественники станут в массовом порядке переезжать на территорию Советской Украины. Но после неурядиц ранних 1930-х гг., а также в результате обострения международных отношений в Европе в этот период оптимизм коммунистов заметно угас. Они испугались, что так называемый пьемонтский принцип может принести Советскому Союзу больше вреда, чем пользы. К иммигрантам стали относиться настороженно, с подозрением как к реальным или потенциальным вражеским агентам. Именно поэтому те советские граждане, которые проживали на границе с другими государствами, стали подвергаться специальному государственному контролю с точки зрения их лояльности. А некоторые вообще были выселены из приграничных районов, как, например, корейцы во время войны с Японией в конце 1930-х гг.{315}.
По этой же причине Советский Союз в течение 1940— 1941 гг. включил в свой состав Эстонию, Латвию, Литву и Бессарабию. При этом элита указанных стран — учителя, вра-чи, ученые, политические деятели (в общей сложности около 5— 10 процентов населения) были депортированы на постоянное место жительства в Сибирь. А в освободившиеся дома и квартиры тут же вселились выходцы из России и Украины. Это была прежняя «этническая инженерия», но только проводимая сейчас в интересах не социальной революции, как прежде, а территориальной безопасности.