Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 46)
Но для России эта ситуация была не совсем нова. Подобные отношения она культивировала с Казанским, а чуть позже и с Крымским ханством, поддерживая недовольных племенных вождей, действовавших внутри этих обществ. Но структура и принципы дипломатических отношений в то время были настолько иными, что проводить такие параллели было практически невозможно.
В любом случае Народный комиссариат иностранных дел вынужден был сосуществовать с Коммунистическим Интернационалом. С одной стороны, СССР хотел подтолкнуть мировую революцию, а с другой — отчаянно нуждался в стабилизации международной обстановки, чтобы поскорее восстановить разрушенное войной и революцией народное хозяйство и защитить свои границы. Поскольку первый в истории социалистический режим сформировался только в России и не имел поддержки в других странах, ему волей-неволей приходилось соблюдать традиционные российские дипломатические приоритеты. А среди них на первом месте находились проблемы безопасности империи, вне зависимости от того, какую форму она обрела после революции. Однако эта безопасность могла быть подорвана страстным желанием коммунистов разжечь мировую революцию и дестабилизировать международную обстановку; ведь только так можно было создать условия, при которых победа социализма в других странах становилась реальной. Но такая нестабильность могла привести к победе на Западе не просоветские социалистические силы, а, наоборот, правоэкстремистские антисоветские движения.
Таким образом, советской дипломатии нужно было справиться не только с проблемой институционального дуализма, но и с внутренними противоречиями в своей внешней политике. Другие европейские державы, естественно, столкнулись с большими трудностями, пытаясь понять эти цели и выработать адекватное отношение к Советскому Союзу. Некоторые иностранные государственные деятели видели в Советском государстве источник подрывной политической деятельности и предпочитали минимальный контакт с ним. Другие же считали, что оно продолжает преследовать традиционные цели Российской империи как великой европейской державы и что поэтому его можно с некоторым основанием рассматривать как стабильную силу и важный элемент системы коллективной безопасности в Европе.
Эту упрямую противоречивость внешней политики, преследовавшую Советский Союз в течение всего межвоенного периода, можно считать главной причиной неудачи СССР в формировании антифашистского альянса и предотвращении Второй мировой войны.
Как только Советский Союз решил, что настало время искать союзников или по крайней мере дружески настроенные к нему государства, самым естественным партнером в этом деле для него стала Германия, подобно СССР исключенная ведущими державами из процесса послевоенного устройства мира. В апреле 1922 г. обе страны подписали в Рапалло договор, который позволял им полностью восстановить нормальные дипломатические и торговые отношения. Однако военные и промышленные круги приступили к такому сотрудничеству еще до подписания Рапалльского договора и успешно развивали его в течение целого десятилетия. Германская армия, рейхсвер, в полной мере использовала военные базы на территории СССР, которые были запрещены в Германии по условиям Версальского договора. А между тем германские промышленники тайно наращивали военное производство на территории дружеского СССР, что приносило выгоду обеим сторонам. Советский Союз получил широкий доступ к новейшим технологиям Германии, особенно в авиастроении и химической промышленности. Таким образом, как ни странно, две армии, которым через двадцать лет суждено будет сразиться не на жизнь, а на смерть, вместе создавали свою боевую мощь, отрабатывали стратегию и тактику военных действий, создавали новейшие образцы вооружений{278}.
Правда, в 1923 г., когда в Германии происходили выступления трудящихся, а на горизонте смутно замаячила перспектива насильственного захвата власти, Советский Союз на короткое время изменил политику, отдал приоритет стратегии Коминтерна и официально поддержал идею проведения всеобщей забастовки, вооружения рабочих и захвата ими власти. Но как только появились первые признаки поражения восставших, Советское правительство сразу же восстановило прежние отношения, так как ни одна из сторон не была заинтересована в продолжении взаимной враждебности{279}.
Что же до других крупных европейских государств, то в течение 1921—1933 гг. Советский Союз постепенно устанавливал с ними дипломатические отношения, всякий раз неискренне заявляя, что ни при каких обстоятельствах не станет заниматься подрывной деятельностью против новых партнеров. Эти заявления подкреплялись тем, что к середине 1920-х гг. стало совершенно ясно: перспектива мировой революции откладывается на неопределенное время. Разумеется, это вовсе не означало, что коммунисты отказались от своей конечной цели. Просто теперь приоритет отдавался проблемам консолидации Советского Союза в качестве великой державы и построения в нем более эффективной и более процветающей национальной экономики. «Построение социализма» теперь означало укрепление и защиту Советского Союза, а не разжигание мировой революции.
Но ситуация сложилась так, что основная угроза безопасности СССР в течение почти всего периода 1930-х гг. исходила с Востока, от Японии. Когда в 1931 г. Япония напала на Маньчжурию, это был первый сигнал о том, что она вновь заявила о своих имперских амбициях на континенте. Многолетнее противостояние на советско-маньчжурской границе в конце концов привело к ожесточенным сражениям на озере Хасан в 1938 г., а в августе следующего года Красная Армия под руководством генерала Георгия Жукова перешла в наступление в районе Хал-хин-Гола, с помощью танков опрокинула оборонительные укрепления противника и изгнала японцев со спорной территории. Без преувеличения можно сказать, что это была решающая победа, вынудившая японских генералов направить свои агрессивные устремления в районы Юго-Восточной Азии и Тихого океана. А Советский Союз получил возможность сконцентрировать внимание на еще более опасной угрозе из Европы{280}.
Тот раскол, который коммунисты инспирировали в европейском социал-демократическом движении, оказался наиболее разрушительным в Германии, где в 1932—1933 гг. многочисленные идеологические конфликты между коммунистами и социал-демократами расчистили путь нацистской партии Гитлера и тем самым способствовали его приходу к власти. Это событие коренным образом изменило международную ситуацию. Прежние капиталистические режимы на самом деле оказались не столь враждебными Советскому Союзу, как тот новый политический режим, который открыто провозгласил своей целью уничтожение большевизма. Отныне проблемы безопасности страны стали не просто главной задачей, а единственным приоритетным направлением советской внешней политики. В то же время отвратительная природа нацизма означала, что впервые Советский Союз мог надеяться на поддержку широких политических сил других европейских стран, а не только на крайне левые партии и организации. Под руководством Максима Литвинова, космополитически настроенного и ориентированного на Запад народного комиссара иностранных дел предвоенной поры, советская дипломатия сделала всевозможное для развития и расширения всестороннего сотрудничества с демократическими партиями Западной Европы. Она приветствовала приход к власти правительств Народного фронта в Испании и Франции, где коммунисты успешно сотрудничали с социал-демократами, и незамедлительно установила с ними хорошие отношения{281}.
Однако относительная слабость западных демократий, что было весьма полезно для Советского правительства в 1920-е гг., теперь вошла в противоречие с его коренными интересами. Тем более что эта слабость сопровождалась неспособностью западных правительств к объединению и решительным действиям против всевозрастающей угрозы международному миру и безопасности. В 1934 г. СССР громко заявил о себе как о стороннике сохранения статус-кво, вступая в Лигу Наций, но это была Лига Наций, которая уже успела скомпрометировать себя неспособностью противостоять неспровоцированной агрессии.
В то же время Советский Союз подписал соглашение с Францией, благодаря чему в Европе вновь возникла идея баланса сил, призрачное воспоминание о кануне Первой мировой войны. Правда, на этот раз советско-французское соглашение не привело к практике взаимных консультаций генеральных штабов и совместного военного планирования. Это был альянс, рассчитанный скорее не на ведение войны, а на ее предотвращение. Но даже эти возможности не были полностью использованы, так как в 1936 г. германские войска заняли Рейнскую демилитаризованную зону, что повергло в состояние шока не только западные державы, но и Советский Союз. Теперь они стали срочно разрабатывать планы по созданию системы «коллективной безопасности» в Европе, направленной против нацистской Германии.
Когда в июле 1936 г. в Испании произошел военный переворот и нависла угроза над правительством Народного фронта, против которого выступили также вооруженные силы Германии и Италии, Советский Союз воздержался от отправки своих войск в Испанию, чтобы не возбуждать тревогу в правящих кругах Англии и Франции, однако оказал существенную поддержку интернациональным бригадам, в составе которых воевали антифашисты из многих стран, в том чисде и Советского Союза. Готовность СССР оказать всемерную помощь Народному фронту резко контрастировала с бездействием официальных властей Англии и Франции и вызвала нескрываемую симпатию со стороны европейских радикалов и социалистов, причем даже тех, кто никогда не сочувствовал коммунистам. Но советский режим быстро растерял большую часть этой популярности своим решительным противодействием попытке троцкистов и анархистов Каталонии захватить власть в этой провинции. Джордж Оруэлл не без оснований сетовал на то, что «коммунисты больше, чем кто-либо другой, блокировали революцию в Испании»{282}.