Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 45)
Разумеется, успех такого семейного законодательства самым серьезным образом зависел от стремления государства освободить расторгнутые семьи от обязайностей материально поддерживать детей, стариков, больных и инвалидов. А сделать это было чрезвычайно трудно. В 1920-е и в начале 1930-х гг. на улицах крупных городов появились сотни тысяч сирот и беспризорных детей. Обычно они бродили вокруг рынков и железнодорожных станций, выпрашивали еду у прохожих, обворовывали людей, а иногда собирались в крупные банды и грабили мелких торговцев. Главной причиной такого большого количества беспризорных детей стали ужасы и разорения времен Гражданской войны, а потом к ним добавились пострадавшие в ходе сплошной коллективизации и урбанизации. Однако не стоит недооценивать и роль советского законодательства, в корне подорвавшего традиционные семейные узы.
Некоторых беспризорников доставляли в специальные детские приюты, но они были плохо обеспечены и пользовались дурной славой государственных заведений, где нет ни нормального питания, ни сколько-нибудь удовлетворительного ухода за детьми, особенно медицинского. Многие приюты стали рассадниками преступности и заразных болезней. Других беспризорников направляли в сельскую местность, где в крестьянских хозяйствах требовались дешевые рабочие руки. Но там они подвергались нещадной эксплуатации и были лишены всякой возможности получить хоть какое-то образование{271}.
К началу 1930-х гг. советское руководство получило вполне очевидные доказательства того, что проводимая им семейная политика имеет крайне разрушительные последствия. Она создает нестабильные и неполные семьи, приводит к резкому падению рождаемости и способствует увеличению количества сирот и беспризорных детей. Подобные тенденции были крайне опасны для общества, которое переживало нелегкие времена социальных преобразований и роста преступности, а также для правительства, которое крайне нуждалось в пополнении Вооруженных сил и выполнении своих крупномасштабных экономических планов.
В итоге официальная пропаганда снова стала превозносить достоинства и ценности стабильной и прочной семейной жизни. «Брак является положительной ценностью для Советского социалистического государства только тогда, когда супруги готовы к продолжительному семейному союзу. Так называемая свободная любовь является буржуазным изобретением»{272}. В связи с этим в июне 1936 г. были запрещены аборты, правда, за исключением тех случаев, когда роды могли нанести серьезный вред здоровью женщины, а по всей стране стали в ускоренном порядке строиться детские сады и другие дошкольные учреждения. Государственным учреждениям регистрации актов гражданского состояния вменялось в обязанность проводить торжественные регистрации браков и свадебные церемонии, чтобы тем самым подчеркнуть особое значение, которое государство придает институту семьи. А с 1944 г. добиться развода можно было только по решению суда.
Еще более важное значение уделялось укреплению семьи как важнейшей экономической ячейки общества, в связи с чем были восстановлены права наследования семейного имущества. И хотя в целом в советском обществе количество собственности было гораздо более скромным, чем в любом буржуазном, это тем не менее привело к тому, что ребенок мог унаследовать квартиру родителей, дачу с небольшим участком земли или любую другую собственность, нажитую родителями. А это было немало е условиях полного дефицита и отсутствия надежного источника доходов. Дети же из незарегистрированных семей автоматически лишались таких наследственных прав, что так же автоматически восстанавливало в своих правах концепцию законности брака.
Таким образом, восстановление основных принципов буржуазной семьи было косвенным признанием того прискорбного для советских реформаторов факта, что марксистский идеал семейной жизни на практике оказался совершенно нежизнеспособен. Попытка эмансипации женщин приводила к нарастанию социальных проблем и к падению рождаемости. Наиболее губительными эти последствия оказались для женщин, которые, по мысли советских руководителей, должны были получить максимальные выгоды от таких реформ. Взамен Советское государство предложило женщинам то, что американская ученая Уэнди Голдмен назвала «молчаливым договором»: «государство всемерно увеличивает свою поддержку семьям и закрепляет ответственность мужчин за состояние семьи, но взамен должно получить молчаливое согласие женщин на двойное бремя работы и материнства». В результате, хотя женщины получали все больше работы на промышленных предприятиях, это не привело к их полной эмансипации, так как оплата женского труда значительно снизилась в течение первого пятилетнего плана. Иными словами, теперь для нормального поддержания семьи и воспитания детей требовались доходы обоих родителей, и поэтому женщины волей-неволей вынуждены были согласиться на так называемое двойное бремя, с которым они могли бороться только методом ограничения рождаемости. И в этом смысле плоды женской эмансипации незаметно стали столпами сталинской нео-патриархальной социальной системы{273}.
Внешняя политика
Новое Советское государство выступило со своим дипломатическим дебютом, призвав одновременно ко всеобщему миру и всемирной пролетарской революции. И оно проводило эту противоречивую политику с совершенно несовместимыми целями в течение почти семидесяти лет. Причем поначалу советские вожди не видели в этом никакого проти-воречия, поскольку искренне верили в то, что именно пролетарская революция может привести к всеобщему миру, а этот всеобщий мир практически невозможен без пролетарской революции. Для них революция в России была лишь начальным этапом обоих процессов. Оставалось только опубликовать все секретные договоры, которые царское правительство заключило со своими союзниками в 1915 г., и все возмущенные народы Европы немедленно свергнут прогнившие режимы в собственных странах. Троцкий, самый верный апостол мировой революции, получив должность первого народного комиссара иностранных дел, тут же заявил: «Все, что нужно сейчас сделать, так это обнародовать все секретные договоры, а после этого я прикрою всю эту лавочку»{274}.
Как нам уже известно, все оказалось намного сложнее, чем представлял себе Троцкий. Ввергнутая в горнило Гражданской войны, Россия стала не субъектом важнейших международных и дипломатических отношений, а их непосредственным объектом. В то же время Советское государство приступило к реализации давнего плана по разжиганию мировой революции, создав в марте 1919 г. Коммунистический Интернационал, или просто Коминтерн. Первая мировая война только что закончилась, и многие европейские страны переживали очень сложный период социальных и этнических конфликтов. В таких условиях идея мировой революции не казалась тогда слишком шокирующей. Члены Коминтерна обрушились с критикой деятельности «реформистских» и «оппортунистических» лидеров европейской социал-демократии, которые, по их мнению, позволили своим партиям стать «вспомогательными органами буржуазного государства», и призвали заменить прогнившие парламентские режимы «новой и более высокоорганизованной демократией рабочих» в форме Советов»{275}.
Второй конгресс Коминтерна разработал проект двадцати одного «условия», при соблюдении которых в эту международную организацию могут быть приняты другие социалистические партии мира. Они должны были порвать все отношения с социал-демократами и другими партиями, серьезно относившимися к профсоюзам или парламентаризму. Кроме того, члены Коминтерна обязаны были «разоблачать социал-патриотизм», а вместе с ним отвергать и «фальшивый социал-пацифизм», мешавший революционному воспитанию масс. Они должны были готовиться к насильственному захвату власти, например, путем создания тайных революционных ячеек в вооруженных силах и всемерного использования их в целях революционной пропаганды{276}.
Эти «условия» наглядно демонстрируют полное несоответствие российского мессианского социализма европейской социал-демократии, даже в ее марксистской интерпретации. Они надолго исключили возможность сотрудничества между коммунистами и другими рабочими партиями по всей Европе, что само по себе нанесло большой вред как тем, так и другим. Запретив разрабатывать альтернативные «особые пути к социализму», Коминтерн тем самым воздвиг серьезные препятствия на пути создания широких народных объединений, получивших впоследствии название стратегии Народного фронта. В конце концов Коминтерн расколол все европейское социалистическое движение на две враждебные группировки, в которых коммунисты занимали далеко не лучшие позиции. Именно поэтому революционное движение во всем мире стало не международным, как это предполагалось ранее, а управляемым из Москвы. Как выразился один из немецких коммунистов, не без иронии вспоминая лорда Нельсона в битве при Трафальгаре: «Россия ожидает, что все станут выполнять свой долг»{277}.
Новое Советское государство навязало европейской дипломатии чрезвычайно сложную проблему: как справиться с державой, которая откровенно нацелена на подрыв своих дипломатических партнеров и свержение их социально-политических систем и которая к тому же поддерживает организации, стремящиеся к реализации этой цели даже насильственным путем. Даже Ватикан, использовавший иезуитов в своих отношениях с протестантскими государствами в XVII в., не создавал подобной дилеммы.