Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 44)
Вскоре работодатели и родители учащихся стали все чаще жаловаться на то, что выпускники школ приходят на производство без соответствующей общеобразовательной подготовки. В августе 1931 г. Центральный Комитет партии издал декрет, в соответствии с которым учебные планы средней школы должны предусматривать больше времени на обучение детей правописанию, чтению и математике наряду с историей, географией, точными науками, русским языком (и национальными языками, где они широко используются), а также основами марксизма-ленинизма. Труд и профессиональное обучение практически полностью исчезли. Преподавание снова стало вестись в школьных зданиях, и обучение постепенно формировалось на основе стандартных школьных учебников и систематической проверки знаний с помощью контрольных работ и экзаменов. А учителям истории рекомендовали избегать «абстрактных социологических схем» и больше внимания уделять хронологии событий. В моду снова вошли исторические даты, короли, цари и военные сражения, в первую очередь — победоносные для России. Школьники снова стали заучивать деяния Ивана Грозного, Петра Великого и Екатерины II, которые преподносились теперь как национальные герои, а все их завоевания стали вдруг «прогрессивными», поскольку способствовали укреплению империи во главе с великим русским народом. Ведь вокруг этого великого народа со временем сформируется великий Советский Союз. Все антирусские восстания, такие, например, как восстание Шамиля, перестали относить к народным и национально-освободительным и осудили как антипатриотические{264}.
К концу 1930-х гг. в школах восстановили единую форму с обязательной косичкой для девочек. А для трех старших классов средней школы была введена плата за обучение, что положило начало процессу сознательной и целенаправленной классовой стратификации, так как, не окончив старших классов, невозможно было получить высшее образование.
Все эти перемены отражали тот факт, что новая социальная элита теперь начинала занимать самые высокие посты, — элита, сформированная по образцу дореволюционного воспитания и обучения, но всецело под контролем советской системы. Страстно желая сменить «буржуазных специалистов», партия еще в конце 1920-х гг. разработала программу переобучения, в соответствии с которой самые перспективные молодые люди направлялись на учебу в высшие и средние специальные учебные заведения, чтобы потом стать основой нового класса «красных специалистов». Направленные с заводов или из колхозов партийными организациями, комсомолом или профсоюзами, эти люди обеспечивались скромными стипендиями и должны были учиться от трех до пяти лет преимущественно в технических институтах, где они набирались опыта и знаний для будущей руководящей работы. В течение 1928—1932 гг. около ПО тысяч молодых членов партии и 40 тысяч беспартийных получили таким образом высшее образование, что составило примерно одну треть всех студентов высших учебных заведений{265}.
Первые выпускники начала 1930-х гг. сразу же стали идеальными кандидатами на занятие самых престижных должностей в стремительно развивающейся промышленности первых пятилеток. Они превосходно вписались в созданную Сталиным систему номенклатуры и быстро стали ядром этой системы в области промышленности, сельского хозяйства и Вооруженных сил.
К концу 1930-х гг. образ жизни «красных» и «буржуазных» специалистов стал практически неразличим. Новая техническая элита перенимала манеры традиционного буржуазного общества и быстро стала тянуться к соответственным материальным благам. Кожаные куртки и рабочие спецовки постепенно уступали место двубортным пиджакам и галстукам. Бороды и длинные волосы были сострижены, в моду вошли свежевыбритые лица. Женщины стали свободно пользоваться косметикой и духами. В городских квартирах вновь появились занавески, ограждавшие частную жизнь граждан от любопытных взоров посторонних, а над столами вешались абажуры, уютно рассеивающие свет по всей комнате. Еду все чаще стали подавать на обеденные столы, покрытые белоснежными скатертями.
Многие газеты и журналы той поры настойчиво убеждали читателей, что такой стиль жизни подходит не только для директоров заводов или государственных чиновников, но и для ударников и стахановцев. И все это сопровождалось внедрением таких «профессиональных» достоинств, как стремление к чистоте, аккуратности, пунктуальности, вежливости, то есть всего того, что вскоре стало называться одним словом «культурность». Любое же другое поведение, которое не вписывалось в эти рамки, публично осуждалось как «некультурное»{266}.
Слово «культура» в русском языке имеет более широкое значение, чем в английском, и сочетает в себе традиционное для англичан понятие «культуры» с вежливостью, навыками хорошей работы и преданностью общественному служению. Широкое распространение именно такого понимания культуры отражает тот факт, что советское общество неуклонно становилось на путь цивилизованного развития, подробно описанный Норбертом Элиасом, — своего рода возобновление кампании Петра I по европеизации своей элиты в XVIII в. Вместе с понятием «культура» в русское сознание вернулось понятие «общественность», но уже в качестве положительного термина, пригодного для описания образованных людей (вполне возможно, рабочих по происхождению, но обладавших высокой квалификацией), политически сознательных и социально активных. Это был тот самый образ, которому хотела подражать новая красно-буржуазная элита. И именно для нее создавалась однообразная, самодовольная, склонная к идеализации всего героического культура так называемого социалистического реализма.
Разумеется, этот образ был очень далек от той реальной жизни, которую вели простые советские люди. Идеалы «культурности» совершенно не соответствовали образу жизни в коммунальных квартирах, где люди были не в состоянии защитить свою частную жизнь или соблюдать все правила личной гигиены. А потребительские товары, которые так красочно изображали многие журналы и газеты, были недоступны для простых людей в обыкновенных государственных магазинах. Чтобы удовлетворить все запросы, которые даже сама власть считала вполне законными, человеку необходимо было протиснуться в верхние слои привилегированной элиты, получить протекцию какого-нибудь важного начальника или обзавестись широким кругом полезных знакомств с теми людьми, которые имели доступ к дефицитным товарам преимущественно зарубежного производства{267}.
Таким образом, пропаганда определенных социальных идеалов в конечном счете лишь обострила социальное расслоение общества, обнаружила полную неспособность советской промышленности удовлетворить возрастающие потребности людей и заметно ускорила процесс формирования особого типа отношений, связанных с патронажем, кумовством, покровительством, протекционизмом и фаворитизмом. Несколько десятилетий спустя именно такие отношения станут основной и повсеместно преобладающей чертой советского образа жизни.
Семейная политика
Марксистское учение о семье исходило из предположения, что в будущем социалистическом обществе женщина может быть полностью освобождена от лицемерного брачного союза, навязанного ей отношениями собственности и разделением труда. Приготовление пищи, стирка и воспитание детей будут возложены на общественные организации, а женщина получит полную свободу для творческого развития и равную с мужчинами оплату своего труда. Таким образом, брак и традиционная семья станут излишними, а мужчины и женщины будут вступать в союзы и расторгать их, исходя из отношений равенства и собственных чувств.
Раннее советское законодательство, окончательно сложившееся в Семейном кодексе 1926 г., во многом претворило в жизнь эти принципы. В стране был введен институт гражданского брака и легализованы аборты, которые стали вполне доступны для большинства женщин. Имущественные права женщин были полностью уравнены с мужскими, а семьи, живущие в гражданском браке, получили такой же статус, что и зарегистрированные. Внебрачные дети получили те же права, что и рожденные в браке. Любой из супругов мог без труда получить развод, для чего требовалось лишь проинформировать партнера, даже не спрашивая его согласия. При этом алименты выплачивались только для поддержания детей и инвалидов{268}.
В результате всех этих реформ в стране резко подскочил уровень разводов. К середине 20-х гг. разводы в Советском Союзе достигли самой высокой в Европе отметки. В Москве к 1926 г. на два брачных союза приходился один развод{269}. Еще более широкое распространение получили аборты, особенно в больших городах, где молодые женщины стремились к получению образования и хорошей работы и где жилищные условия были совершенно непригодны для существования больших семей. В Москве, например, количество абортов поднялось с 19 на одну тысячу новорожденных в 1921 г. до 271 в 1934 г. В других городах их количество было несколько меньшим, но тенденция примерно такой же. А резко возросшее количество абортов неизбежно приводило к столь же резкому снижению рождаемости. В 1927 г. на одну тысячу жителей приходилось 45 новорожденных, а к 1935 г. их количество снизилось до 30,1, хотя общий уровень заключения браков за это же время заметно возрос{270}.