Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 47)
Кроме того, Гражданская война в Испании совпала по времени с террором внутри самого СССР, спектаклем, за которым с удивлением, негодованием и ужасом наблюдали многие интеллектуалы и политические деятели Европы. Они могли воспринимать все это только как знак того, что СССР не может быть ни надежным, ни желательным союзником, тем более что основной удар пришелся по высшим офицерам Вооруженных сил. Сталинское кровопускание поднимало вполне закономерный вопрос: можно ли считать Советскую Россию предпочтительнее в моральном отношении, чем нацистскую Германию?
Все эти проблемы так или иначе определили те колебания и сомнения, с которыми Великобритания и Франция подошли к вопросу о заключении антифашистского союза с СССР, особенно после того как нацисты в сентябре 1938 г. оккупировали Судетскую область Чехословакии, а в марте 1939 г. заняли всю Чехословакию. Мюнхенское соглашение в сентябре 1938 г. было отчаянным и недостойным поступком британского премьер-министра Невилла Чемберлена, вызванным прежде всего его ненавистью к Советскому Союзу. Когда же он оставил свою политику умиротворения и предложил Польше гарантии против германской агрессии, его генштабисты резонно заметили, что такие гарантии являются совершенно бессмысленными без соответствующего союза с СССР. Но Чемберлен продолжал настаивать на своем «глубоком недоверии» к Советскому Союзу, скептически оценив его способности вести эффективную военную кампанию против Германии и вообще с большим недоверием относился к советской трактовке свободы{283}. Как бы то ни было, он хорошо знал, что любой союз с советским режимом будет непременно означать карт-бланш Красной Армии на проход по территории Румынии, Польши и государств Прибалтики. А это не получит поддержки и одобрения ни в одном из этих государств. В результате всех этих причин переговоры между Советским Союзом, Великобританией и Францией летом 1939 г. не привели к положительному результату, несмотря на объективную потребность этих государств в совместном оборонительном пакте.
В конце концов, заменив Литвинова на более покладистого, сговорчивого и послушного Вячеслава Молотова, Сталин решил получить все возможное от Гитлера. 23 августа 1939 г. Молотов и его партнер по переговорам со стороны Германии Риббентроп подписали советско-германский пакт о ненападении, а также секретный протокол, который предоставлял СССР свободу действий в Финляндии, республиках Прибалтики, Восточной Польше и Бессарабии, то есть в тех районах, где Сталин больше всего хотел закрепить свое стратегическое присутствие{284}.
Со стороны Сталина этот пакт был отчаянным шагом. Он давал Советскому Союзу лишь непродолжительные преимущества, да еще со стороны человека, который никогда не делал секрета из своих намерений уничтожить коммунизм. Он ликвидировал «буферную зону» в Польше и таким образом, в случае неудачных попыток предотвращения войны с Германией, грозил оставить Советский Союз без второго фронта на Западе, что всегда было для Германии самым жутким стратегическим кошмаром.
Сталин попытался компенсировать недостатки этого договора аннексией в 1940 г. Прибалтийских государств и Бессарабии, что, по его мнению, давало Советскому Союзу значительные преимущества в регионе Балтийского и Черного морей, а также в устье Дуная. Кроме того, он попытался вернуть в состав империи Финляндию, но финны оказали настолько ожесточенное сопротивление, что после короткой и незавершенной «зимней войны» 1939—1940 гг. Советский Союз вынужден был удовлетвориться лишь относительно небольшой территорией в юго-восточной части Финляндии.
Великая Отечественная война
Западном} человеку очень трудно писать о советско-германской войне 1941—1945 гг. Отчасти это объясняется характером источников. С одной стороны, этой войне посвящено больше материалов, чем любому другому периоду советской истории. А с другой — все они либо однообразно патриотичны и преувеличенно героичны, либо отражают преимущественно умонастроения авторов и время публикации. Только в последние годы историки получили возможность более беспристрастно освещать события того времени.
Еще важнее то, что исследование этой войны требует немалого воображения. Это была война, нацеленная на взаимное уничтожение в невиданных ранее масштабах. Советские военные потери почти в сорок раз превышают аналогичные потери Великобритании и в семьдесят — потери Соединенных Штатов Америки (а по последним данным — еще больше). Но даже эта ужасная статистика не отражает того бесспорного факта, что Германия относилась к восточноевропейским народам с гораздо большей жестокостью, чем к западноевропейским, а катастрофическая нехватка продовольствия, жилья и других обыденных вещей делала жизнь советских людей просто невыносимой.
Тем не менее важно попытаться вообразить себе все это, не только из-за масштабов и серьезности предмета исследования, но также и потому, что эта война оказалась важнейшим фактором, формирующим мировосприятие большинства тех людей, которььм пришлось пережить все ее ужасы, особенно для молодого поколения. Более того, она продолжает формировать мировоззрение бывших советских граждан до настоящего времени.
Когда гитлеровская Германия вторглась в СССР на рассвете 22 июня 1941 г., она добилась полной внезапности и сначала пользовалась неоспоримым господством в воздухе. Немцы напали на страну, которая, конечно же, готовилась к войне, но не ожидала, что это произойдет именно в тот момент, и поэтому не успела развернуть на границе свои Вооруженные силы для отражения неожиданного нападения. До сих пор еще встречается немало спекуляций по поводу того, почему Германия застала Сталина врасплох, несмотря на многочисленные предупреждения как советской разведки, так и разведывательных служб других стран. По словам Никиты Хрущева, Сталин был изрядно напуган неудачами в советско-финской кампании и с тех пор делал все возможное, чтобы йе провоцировать Гитлера на войну{285}.
Разумеется, он прекрасно понимал, что Красная Армия, несмотря на свой почти пятимиллионный состав, в то время была еще не готова к полномасштабной войне с германским вермахтом. Кроме того, его пугало, что Германия может заключить сепаратный договор с Великобританией, чтобы тем самым обеспечить себе безопасный тыл во время нападения на СССР. А без такого договора, как-казалось Сталину, Германия вряд ли посмеет напасть на него из опасений повторить печальный опыт войны «на два фронта», которая и привела ее к поражению в 1918 г. Что же до предупреждений Черчилля о предстоящем нападении, то Сталин расценивал его как хитрую уловку опытного политика, пытавшегося, по его мнению, спровоцировать СССР на войну с Германией в условиях полной изоляции и без надежных союзников. А знаменитый перелет помощника Гитлера Рудольфа Гесса в Англию 12 мая 1941 г. лишь укрепил его в подозрениях, что Германия и Англия могут объединиться в общей борьбе против Советского Союзи{286}.
В последние годы некоторые историки высказали предположение, что летом 1941 г. Сталин усиленно готовился к нанесению превентивного удара по Германии и именно поэтому оказался неподготовленным к обороне страны в тот самый момент, когда советские войска готовились к нападению{287}. Надо сказать откровенно, что в многочисленных советских архивах, ставших доступными исследователям в настоящее время, нет никаких сколько-нибудь убедительных доказательств подобных намерений.
Правда, третий пятилетний план (1938—1942) был нацелен прежде всего на увеличение производства военной продукции, и в июне 1940 г. в стране были введены драконовские законы о трудовой дисциплине, которые фактически перевели рабочую силу на заводах и фабриках на военное положение. А весной 1941 г. в армию были призваны резервисты общей численностью почти миллион человек. Нет также никакого секрета в том, что вся военная доктрина Красной Армии была нацелена на проведение наступательных операций, и боевые действия должны были вестись на территории врага при непосредственной поддержке со стороны просоветски настроенных рабочих, готовых поднять восстание против своего правительства. Более того, даже само расположение воинских частей Красной Армии накануне войны доказывало истинность подобных предположений. Они были расположены так, что в случае внезапного нападения боевые действия мгновенно перенеслись бы на вражескую территорию.
Пересмотру этой ошибочной стратегии не помогли даже впечатляющие успехи германской армии во время «молниеносной войны» в Польше и во Франции в 1939—1940 гг., хотя они должны были повлиять на выработку и уточнение военной стратегии в случае войны с Германией. Советским властям следовало подумать о том, что только более глубокая и более эшелонированная оборона может задержать продвижение внезапно напавшего на страну противника. Однако до сих пор не представлено никаких более или менее серьезных документов, свидетельствующих о подготовке Сталина к решительному наступлению на возможного противника именно летом 1941 г.{288}.
В 1937—1938 гг. Сталин репрессировал практически всех ведущих теоретиков наступательной военной доктрины, но с тех пор они так и не были заменены альтернативными кандидатурами, хотя их главные догмы остались в силе. И сейчас эти догмы стали претворяться в жизнь командирами, которые не имели для этого ни знаний, ни опыта, ни сколько-нибудь продуманной стратегии. Они просто-напросто стали проводить перегруппировку войск после кардинальных изменений контура западной границы в 1939—1940 гг. Несмотря на трагические предчувствия генерала Жукова, начальника Генерального штаба Красной Армии, командование так и не догадалось организовать подготовку стратегического оборонного резерва, а вместо этого приступило к демонтажу старых фортификационных укреплений, не обеспечив сооружение новых. Таким образом, когда началась война, на Западном фронте не было ни одного законченного оборонительного рубежа{289}.