Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 42)
Нигде больше стремление разрушить старый мир и построить на его месте новый не оказывает такого громадного влияния на повседневную жизнь, как среди архитекторов. В то время как одни архитекторы считали, что будущее социалистическое общество в России должно быть негородским, то есть рассеянным на небольшие коммуны вдоль скоростных и надежных шоссейных дорог, большинство все-таки придерживалось мнения, что создание нового общества следует начинать с коренного преобразования крупных городов. Тем не менее единодушия по поводу того, как именно это нужно делать, не было. Наиболее радикальные члены ОСА (Общество современных архитекторов) мечтали о создании своеобразных домов-коммун, в которых все коммунальные услуги: приготовление пищи, стирка белья, ремонтные мастерские и т.д. — будут предоставляться жильцам централизованно, чтобы максимально освободить людей, и в первую очередь женщин, от рутинных и не всегда приятных обязанностей. Каждый человек, проживающий в таком доме, должен был иметь собственную комнату, спальню-гостиную, близкую к другим членам семьи, но все же отделенную от них. Детей предполагалось селить отдельно от семьи и под неусыпным контролем специалистов-воспитателей, но недалеко от родителей, чтобы те могли регулярно навещать их. Все семьи имели бы возможность обедать или ужинать вместе, но не дома, а в близлежащих кафе или общественных столовых{253}.
На практике же жилищный кризис, вызванный первым пятилетним планом,' оказался настолько острым, что не дал никакой возможности для осуществления столь амбициозных и широкомасштабных планов. Миллионы сельских жителей ринулись в города, и их пришлось втиснуть в реально существующие жилища. Многие семьи ютились в тесных коммунальных квартирах, занимая в лучшем случае отдельную комнату, пользовались общей кухней, туалетом, ванной, коридором и при этом все вместе, без каких-либо разграничений по признакам пола или возраста. Зажиточные и культурные люди были вынуждены ежедневно сталкиваться с доселе незнакомыми проявлениями семейного насилия, грязной руганью и полным отсутствием элементарных гигиенических норм. Кроме того, они то и дело подвергались различного рода унижениям и даже опасностям, так как каждый сосед по коммуналке мог без особого труда следить за домашней жизнью и бытом остальных жильцов и докладывать об этом представителям власти. И в этом смысле коммунальная городская квартира быстро превратилась в некое подобие сельской общины с ее слухами, сплетнями, доносами и так далее. Правда, в то же время такое сожительство принуждало их улаживать конфликты и обходить опасности посредством определенного согласия.
Такова была реальность советского общества, и она оказалась очень далека от утопических мечтаний первых лет Советской власти. По словам одного из жильцов такой коммунальной квартиры, это был «убогий роман с идеей коллектива, противоречащий как широко распространенной общинной мифологии, так и традиционным семейным ценностям... Каждый жилец коммунальной квартиры, вероятно, всю жизнь носит на себе шрамы символической «круговой поруки» — двойственной связи любви и ненависти, зависти и преданности, интимности и открытости, возмущения и уступок»{254}.
Погружение в эту неприглядную реальность невольно принуждало к переоценке того грубого пролетарского образа жизни, который был воспринят многими членами партии. В коридорах и подъездах появились таблички с призывами соблюдать взаимную вежливость и правила личной гигиены, а жильцов коммунальных квартир заставляли регулярно подметать и мыть полы, ежедневно выбрасывать мусор и воздерживаться от стирки грязной одежды в кухонных раковинах. Между тем высшие слои партийно-государственной номенклатуры уже начали готовиться к отходу от некогда священных принципов коммунального сожительства. Они все чаще и чаще стали получать отдельные квартиры, где можно было жить без соглядатаев и обустраивать свое жилье более или менее сносной мебелью, шкафами и буфетами. Причем в 1930-е гг. подобные привилегии стали весомее и значительнее, чем денежные доходы, так как на них в условиях плановой экономики и всеобщего дефицита трудно было что-либо приобрести. Вместо этого градации номенклатурной иерархии стали давать доступ к более существенным привилегиям: отдельным квартирам, дачам, домам отдыха, специальному медицинскому обслуживанию, автомобилям (с шофером для вышестоящих), чтобы освободить руководящих работников от необходимости толкаться в переполненных автобусах или вагонах метро. В то время как остальные граждане страны испытывали острую нехватку самых необходимых товаров и толпились в очередях в государственных магазинах или платили за них грабительские цены на рынках, высокопоставленное начальство могло без особого труда отовариться доброкачественными и при этом дешевыми товарами в специальных магазинах, доступ в которые был открыт только для избранных{255}.
Грандиозные архитектурные проекты разрабатывались вне жилищной сферы и касались преимущественно общественных зданий и таких проектов, как Московский метрополитен, первая в стране линия подземного общественного транспорта. Здесь вместо чистых и прямых архитектурных линий и простых, почти стерильных форм, столь излюбленных в международном авангарде, структурные формы постепенно стали обрастать причудливыми деталями неоклассицизма с его арками, колоннами, резными плинтусами и капителями. На Первом съезде советских архитекторов в 1934 г. его председатель Алексей Щусев воздал хвалу публичным зданиям императора Августа в Древнем Риме и добавил: «В этой области непосредственными преемниками Рима являемся только мы, только в социалистическом обществе, при социалистической технике возможно строительство в еще больших масштабах и еще большего художественного совершенства»{256}.
Однако со временем пропорции неоклассицизма постепенно становились все более размытыми, более искаженными, с удлиненными формами и аляповатыми декоративными мотивами в стиле необарокко, где непременным атрибутом стали молот и серп, красные знамена, застывшие статуи солдат или рабочих. Примерами такой архитектуры являются здания Госплана и гостиницы «Москва» в самом центре Москвы, на очищенном от торговых лавок Охотном ряду. Теперь этот район напоминал библейский храм, откуда изгнали торгашей и ростовщиков. Такими же примерно архитектурными особенностями отличались и первые здания на улице Горького (1936—1940), а также на Московском проспекте в Ленинграде. Подобным образом были оформлены шлюзы на каналах Волга — Дон и Москва — Волга, построенных с помощью рабского труда заключенных. В павильонах Выставки достижений народного хозяйства (ВДНХ) в Москве национальные мотивы были вплетены в монументальный стиль сталинского барокко и тем самым задали тон градостроительному оформлению столиц всех союзных республик.
Высшим достижением сталинского необарокко стали несколько амбициозных зданий вокруг центра Москвы, частично скопированных с манхэттенских небоскребов Америки, которые были своеобразным «свадебным пирогом» архитектурного облика столицы после Второй мировой войны. Правда, нижние части этих зданий были более широкими, чем у небоскребов и к тому же обильно декорированными неомос-ковскими мотивами. Здания должны были наподобие кремлевских башен венчаться шпилем с огромной красной звездой. Самым ярким примером такой архитектуры является массивное здание Московского университета на Ленинских горах, оконченное в 1953 г. Это здание стало своеобразной данью государственной политике, отдающей приоритет науке и образованию в коммунистическом обществе. На самом же деле это был публичный стиль экспансивной и самоуверенной империи, русской по духу и интернациональной по своим формальным признакам{257}.
Литература и искусство
Сталин стал делать то, к чему так долго призывал авангард, то есть пытался разрушить границы между жизнью и искусством. Он отвергал также раннее постреволюционное иконоборчество, воспринимая империю как воплощение тысячелетних чаяний русского народа и используя утопическую риторику как главное средство государственной пропаганды. В литературе пышные эксперименты писателей раннего Пролеткульта и футуристические опыты Маяковского постепенно уступили место традиционному реализму, а затем культу героического подвига, преподнесенного в весьма доступной для понимания манере. В 1932 г. все соперничавшие друг с другом литературные группы и кружки были закрыты, а вместо них появилась новая и единая для всех ассоциация — Союз советских писателей. На своем Первом съезде в 1934 г. эта новая организация провозгласила, что единственным творческим методом, которым должны пользоваться все советские писатели, является «социалистический реализм»; его основные черты — народность, партийность и идейность. Содержание этих терминов было крайне размыто и туманно, и тем не менее все понимали, что отныне писать надо о простых людях труда простым и понятным для них языком и в том непременном духе, который был идеологически выдержан и одобрен партией. Тех писателей, кто придерживался этого метода, постоянно публиковали и предоставляли им многочисленные привилегии, доступные членам Союза писателей, — лучшие квартиры, специальные клиники, дома отдыха и т.д.{258}. Те же писатели, которые обходились без подобного метода, вели жизнь обычных советских граждан, а порой их судьба менялась далеко не в лучшую сторону.