Джеффри Хоскинг – Россия и русские. Книга 2 (страница 40)
Поскольку «трудовые дни» колхозникам оплачивали только после того, как колхоз рассчитывался по всем другим финансовым обязательствам, включая, например, долги перед МТС, колхозникам была гарантирована только скромная оплата, если они ее вообще получали. Таким образом, в стране снова возродилось нечто вроде давно забытой «барщины». На деле же это неизбежно приводило к тому, что колхозные крестьяне больше заботились о своем приусадебном хозяйстве, снабжавшем, несмотря на свои небольшие размеры, страну значительной долей тех яиц, мяса, фруктов, овощей, молочной и другой продукции, которая продавалась на рынках.
Кроме того, «трудодни» оплачивали по так называемой скользящей шкале, в соответствии с которой более квалифицированные и умелые работники получали больше, чем все остальные колхозники. Такая система оплаты быстро стала основой формирования своей собственной деревенской иерархии, во главе которой находился председатель колхоза, после которого следовали остальные представители колхозной элиты — бухгалтер, агроном, зоотехник, трактористы и шоферы, члены колхозной администрации, бригадиры и т.д. Все вышестоящие руководители колхозов все чаще и чаще брали на себя роль фактических владельцев колхозных ресурсов и хозяев самих крестьян. С одной стороны, они несли ответственность за благополучие колхозников, а с другой — могли беззастенчиво пользоваться дешевой рабочей силой.
Испытывая постоянную нехватку средств по причине низкой оплаты труда, колхозники, естественно, возмущались подобными привилегиями, особенно когда подвергались откровенным оскорблениям, но у них не было практически никакой возможности добиться защиты от государственных органов. Они, конечно, писали письма в местные газеты, а иногда адресовали их даже Сталину или Молотову, но это редко приводило к серьезным улучшениям. Правда, на такие письма власти иногда реагировали, особенно во время массовых «чисток» 1936—1938 гг.: так же, как в городах, в сельской местности власти использовали доносы для устранения неугодных чиновников, а на реальной жизни крестьян это практически не сказывалось. Судебные процессы в деревнях превращались под умелым руководством организаторов в своего рода карнавал, во время которого крестьяне получали редкую возможность поиздеваться над злыми начальниками{245}.
По большому счету все эти судебные процессы ничего не меняли в жизни колхозного крестьянства. Как и всякий другой карнавал, они были нацелены не на коренное улучшение условий жизни, а на снятие опасной для власти социальной напряженности в сельской местности. Установление колхозного строя помогло решить проблемы обеспечения страны зерном и продовольственного снабжения городов и армии. Однако такой выход из положения оставил после себя постоянно тлеющие очаги деморализации крестьянства и хронической отсталости всего сельского хозяйства, что в конце концов послужило главной причиной крушения коммунизма и до сих пор представляет собой реальную угрозу его наследникам.
Руководители и рабочие промышленности
Современные российские историки называют промышленную структуру, созданную в годы первого пятилетнего плана, «командно-административной системой». При этом имеется в виду, что руководители предприятий издавали приказы, подготовленные в Госплане, а рабочие их беспрекословно выполняли. Но на самом деле все не так просто. Модель советской индустриализации, сформировавшаяся в 1930-е гг., скрывала в себе огромной силы противоречия между «большевистской силой воли», технической целесообразностью и интересами самих рабочих. Советская промышленная политика металась из стороны в сторону между этими тремя императивами, каждый из которых был враждебен традициям трудовой гордости, в которой воспитывалось старшее поколение российских рабочих.
Тейлоризм, то есть система научной организации промышленности, которой так поклонялся Ленин, означал тщательное и весьма детальное изучение всех индустриальных процессов, разбитых на минимальные единицы и операции, выполнение которых позволило бы рабочим использовать свое рабочее время с максимальной эффективностью. Подобный интерес к деталям и мелким операциям предполагает стабильную обстановку на производстве и хорошо организованный труд рабочих. Но в условиях России очень трудно было приспособить такой подход к текучке рабочей силы и вековым привычкам бывших крестьян, которые никак не могли адаптироваться к жесткому ритму индустриального мира. Они привыкли выполнять всю работу или какое-либо особое задание от начала до конца и при этом готовы были работать сколько потребуется. А на промышленном предприятии от них требовали определенной дисциплины труда, при которой они должны были приходить на работу в определенное время и заканчивать ее по гудку. Кроме того, им приходилось выполнять рутинные мелкие задания, представлявшие собой лишь частичку огромного целого. Зачастую им просто-напросто не хватало нужной квалификации, а более опытные рабочие неохотно помогали им, опасаясь превратить их в своих соперников. В результате новички на промышленном предприятии часто допускали досадные просчеты, способные затормозить весь производственный процесс, а это, в свою очередь, часто приводило к срыву производственных заданий, заметному уменьшению зарплаты всех и провоцировало всеобщий ропот недовольства{246}.
Так же трудно было приспособить принципы тейлоризма к утопическому планированию. В течение 1928—1931 гг. Советское государство все еще надеялось заменить деньги и рыночные отношения причудливой комбинацией директивных указаний и неуклонно растущего энтузиазма населения. Оно всячески внедряло образ героического революционного подвижничества и закладывало в свои планы совершенно фантастические цифры, не имевшие под собой реальных оснований. Именно поэтому в стране возник и официально поддерживался лозунг о том, что «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». А когда реальные дела не подтверждали ожиданий, всегда находились какие-нибудь драматические обстоятельства, которыми власти объясняли свои неудачи. Так, например, во всех смертных грехах обвинили «буржуазных специалистов», а после знаменитого «шахтинского дела» в Донбассе в 1928 г. начались массовые аресты и показательные судебные процессы, которые советская пресса изображала в те годы как части вселенской борьбы между добром и злом.
Вскоре в стране развернулось так называемое социалистическое соревнование; в него включились прежде всего молодые, полные энтузиазма рабочие и ударники труда, которые брали на себя повышенные обязательства, делили поровну зарплату и всячески демонстрировали, что все предостережения «специалистов» не стоят и ломаного гроша. Это движение дало поначалу ошеломляющие результаты, но вместе с тем породило постоянно угрожавший производству хаос, особенно в тех случаях, когда плохо подготовленные рабочие брали на себя обязательства, превышавшие их реальные силы и профессиональные возможности; квалифицированные рабочие возмущенно покидали предприятие и искали новую работу с более высокой зарплатой или по крайней мере с возможностью полностью проявить свое мастерство.
После 1931 г. власти стали все чаще и чаще признавать, что с помощью голого энтузиазма и силы воли далеко не всегда можно добиться желаемого результата. Уравнительные тенденции и презрение к квалифицированной экспертизе постепенно перестали быть модными. Сталин вынужден был реабилитировать высокое значение мастерства, опыта и профессионального обучения для дальнейшего технического прогресса страны. Более того, было признано, что материальная заинтересованность в результатах труда играет положительную роль, а неравенство в оплате способствует позитивным сдвигам в промышленном производстве. «Нельзя терпеть, — провозгласил Сталин, — чтобы машинист на железнодорожном транспорте получал столько же, сколько переписчик... Нам нужны теперь сотни тысяч и миллионы квалифицированных рабочих. Но чтобы создать кадры квалифицированных рабочих, надо дать стимул и перспективу необученным рабочим к движению вперед и движению вверх»{247}. Именно с этого времени государство стало уделять гораздо больше внимания назначению отдельных рабочих на более подходящие места и более разумному использованию их мастерства и опыта.
В 1935 г. политика государства снова изменилась, однако полного возврата к уравнительным принципам уже не было. Напротив, советская печать дружно подхватила опыт Алексея Стаханова, донбасского шахтера, который, как сообщалось, добыл за одну смену 102 тонны угля вместо 7 тонн по официальной норме выработки. Отныне все технические нововведения и разработки сочетались с принципами трудового героизма. Стахановцы были призваны резко увеличивать выпуск продукции не только благодаря упорному и напряженному труду, но прежде всего благодаря техническим изобретениям и новым технологиям. Именно таким образом государство надеялось повысить производительность труда и внедрить новую мотивацию для рабочих, не прибегая к рыночным стимулам и не предоставляя руководителям производства большей власти при принятии важных производственных решений. Подчеркивались поразительные индивидуальные достижения отдельных простых рабочих. Они стали получать намного больше денег, чем все остальные, не говоря уже о возможности приобретать лучшую одежду, получать квартиры, проводить отпуск на море и пользоваться всем набором медицинского обслуживания. Некоторые стахановцы стали получать так много, что могли позволить себе даже покупку автомобиля{248}. Таким образом, в промышленности постепенно складывалась новая иерархическая система, многих представителей которой позже стали посылать на учебу в высшие партийные школы, после чего они становились полноправными членами партийно-государственной элиты страны.