Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 56)

Что касается новобранцев, то существовала всеобщая воинская обязанность со службой в течение двух-трёх лет. Лица с высшим образованием призывались в общем порядке. Эти меры позволяли поставить под ружьё большее число людей, получивших к тому же более качественное образование. Резервные части были также поставлены в строй, так что в 1939 г. Красная Армия, вероятно, вновь достигла своей максимальной численности 1920 г. — 5 млн. человек. К ним следует ещё добавить четверть миллиона войск НКВД и частей специального назначения, чьей задачей было обеспечение безопасности и предотвращение дезертирства, оставившего по себе устрашающую память ещё со времён гражданской войны.

Таким образом, в канун войны Красная Армия повышала профессиональный уровень своих офицеров и рядовых и начала преодолевать серьёзный раскол между партией и военными. Но оба процесса не успели зайти достаточно далеко, и к тому же сами по себе не давали ни малейшей возможности приспособиться к немецкой стратегии блицкрига. Теперь это должно было произойти уже на полях сражений.

Как я уже говорил выше, германское вторжение 22 июня 1941 г. стало совершенной неожиданностью для советских вооружённых сил. Этот факт особенно примечателен: советское правительство систематически получало предупреждения относительно немецких приготовлений к войне за несколько месяцев до её начала и от американцев и англичан, и от собственной разведки, и от командиров расквартированных на западных границах частей. Эта неподготовленность показывает типичный изъян всякой тоталитарной системы: она с трудом воспринимает и усваивает информацию, неугодную её вождям. Поскольку Сталин рассматривал предупреждения растущей немецкой угрозе как «провокацию» и «дезинформацию», ни один из его подчинённых не мог относиться к ней серьёзно. Ещё меньше простому народу позволялось знать об этом и делать собственные выводы. В единственном заявлении советской прессы сообщения о приближающемся нападении Германии названы неуклюже состряпанной пропагандой, распространяемой «враждебными СССР и Германии силами», заинтересованными в дальнейшем расширении и развязывании войны. Когда командующий Киевским военным округом генерал-полковник Кирпонос написал Сталину рапорт с предложением эвакуировать из приграничных областей 300.000 гражданских лиц, построить оборонительные сооружения и противотанковые препятствия, то получил ответ, что это будет «провокацией» и что немцам нельзя давать повод для начала военной акции против СССР. Он также получил приказ, отменяющий его предыдущие распоряжения, и отвёл войска от границы.

Даже тогда, когда до нападения оставались считанные часы, Сталин всего лишь приказал приграничным частям находиться в состоянии боевой готовности и усилить пограничные наряды.

В случае же, если они действительно подвергнутся нападению, пограничным частям предписывалось не поддаваться никаким провокациям, чтобы не вызвать дальнейших осложнений. Этот приказ, без рассуждений принятый к исполнению большинством советских командиров, породил хаос, особенно когда после нападения линии связи были перерезаны диверсантами и последующие приказы не могли дойти до частей, так что каждый командир вынужден был принимать решения, руководствуясь только той информацией, которой сам располагал. Поэтому во время своей атаки немцы могли расправляться с советскими войсковыми частями по отдельности, окружая их, уничтожая или захватывая в плен. Больше тысячи незамаскированных и незащищённых советских самолётов были застигнуты на своих аэродромах и полностью уничтожены. Потеря эта стала настоящей катастрофой, если принять во внимание тогдашние темпы самолётостроения.

Только к вечеру того рокового дня Генеральный штаб издал приказ, где по крайней мере была признана реальность немецкого нападения. Из его содержания, однако, явствует, что правительство в тот момент совершенно не представляло истинного положения дел. Было приказано нанести глубокие контрудары, разгромить основные силы противника и перенести военные действия на территорию врага. Единственным следствием этого приказа стало то, что он воспрепятствовал отступлению, которое было стратегической необходимостью, и заставлял части продвигаться вперёд, на позиции, где их легко было окружить.

Что касается самого Сталина, то он, увидев, как становится реальностью один из его любимейших мифов об империалистической угрозе, испытал нечто вроде нервного срыва. Неожиданно он укрылся на своей даче в подмосковных лесах и больше недели пребывал в полной прострации. В это время его генералы и ближайшие приближённые отчаянно пытались выправить положение.

В подвергшихся вторжению областях партийные работники и правительственные чиновники лихорадочно жгли документы и бежали на восток, бросив народ на произвол судьбы. Сотрудники НКВД расстреливали политзаключённых и тех, кто был осуждён на десять и более лет, и пытались вывести остальных.

Если это не удавалось, они расстреливали и этих, а сами бежали. Действительно, кое-где население встречало немцев с радостью. Генерал Гудериан в своих воспоминаниях рассказывает, как деревенские женщины на деревянных подносах выносили солдатам хлеб, масло и яйца. Крестьяне надеялись прежде всего на то, что немцы распустят колхозы и вновь откроют церкви. Украинцы, белорусы и прибалтийские народы ждали, что им будет позволено создать свои национальные государства. Все они были уверены, что немцы, будучи «культурной» нацией, позволят по меньшей мере начать более безопасную и обустроенную жизнь, чем во время сталинского террора. Их ждало разочарование, но это стало ясно не сразу.

Паника первых дней войны оказала продолжительное деморализующее воздействие на армию и народ Советского Союза. Общепризнано, что боевой дух не восстановился полностью даже после Сталинградской битвы, т.е. более чем через восемнадцать месяцев. Конечно, в течение осени 1941 года продолжались окружения и беспорядочные отступления, несмотря на несколько героических оборонительных боёв (они имели особое значение, поскольку задерживали немецкое наступление, которое, чтобы стать успешным, должно было быть стремительным). Атмосфера того времени прекрасно передана Хрущёвым в его мемуарах. Когда немцы подошли к Киеву, где Хрущёв возглавлял партийный аппарат, рабочие заводов явились в Центральный комитет и выразили желание защищать город. Для этого они потребовали оружие. Хрущёв позвонил в Москву. Единственным человеком, до которого он смог, добраться, был Маленков. Хрущёв спросил его, где можно раздобыть винтовки, поскольку рабочие хотят присоединиться к частям Красной Армии и драться с немцами, а вооружить их нечем. Маленков ответил, что и надеяться на это нечего, потому что все винтовки, предназначенные для гражданской обороны, отправлены в Ленинград. Хрущёв продолжал настаивать, спрашивая, чем же всё-таки вооружить людей. Маленков отвечал, что не знает, и что они могут вооружаться чем угодно — пиками, кинжалами, подручными средствами и вообще всем тем, что можно изготовить на киевских заводах. Хрущёв поинтересовался, не хочет ли Маленков предложить им сражаться копьями против танков. Тот ответил, что надо сделать всё что можно — например, делать зажигательные бомбы из бутылок с бензином и керосином и бросать их в танки.

Хрущёв, разумеется, был удивлён и возмущён этой беседой. Он никому не рассказал о ней, опасаясь вызвать панику. К этой истории достаточно добавить, что Киев, где командующим был Будённый, вскоре стал местом нового разгрома: по меньшей мере полмиллиона человек попали в окружение и либо погибли, либо были захвачены в плен.

Вскоре опасность нависла и над Москвой. Когда в ходе начавшегося 30 сентября наступления группа армий Центр подошла к столице, было приказано эвакуировать из Москвы правительственные учреждения, дипломатический корпус и высшие партийные органы. Их вывезли в Куйбышев и другие города и глубоком тылу. Заводы минировались и могли быть в любой момент взорваны. Все эти меры в сложившихся обстоятельствах вполне оправданы, но, несомненно, нагнетали в городе атмосферу страха и неуверенности. 15 и 16 октября разразилась настоящая паника. Началось массовое бегство из города. Все те, кто мог получить официальный пропуск или имел возможность раздобыть машину, присоединялись к правительственным автоколоннам, оставляя за собой вонь сгоревшей бумаги. Другие уходили пешком, таща на себе детей и кое-какое имущество в рюкзаках и чемоданах.

Москву всё же удалось отстоять. В конце концов войну выиграл Советский Союз — несмотря на страшное её начало. Почему же это стало возможным?

Одной из причин стал сам Сталин. Очнувшись от транса первых дней войны, он 3 июля 1941 г. выступил по московскому радио с обращением к народу. Первые слова обращения весьма показательны. Наряду с общеупотребительными «товарищами» и «гражданами» люди услышали и другие — «братья и сёстры», «друзья мои». Сталин в качестве отправной точки избрал старые и вполне традиционные формы человеческой солидарности, основанные на семейных ценностях. Партия в своей пропаганде никогда ранее к ним не обращалась. Более того, в первые годы советской власти она всячески их подрывала.