Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 57)

Весьма показательно, что прекратить панику в Москве удалось отчасти потому, что утром 17 октября Александр Щербаков, первый секретарь московского городского партийного комитета, в своей речи, произнесённой по радио, заявил, что Сталин находится на своём посту в Москве и там останется. Город будет защищаться «до последней капли крови». Спустя три недели Сталин был на своём обычном месте, на трибуне мавзолея Ленина, принимал военный парад в честь годовщины Октябрьской революции. Решение провести парад под аккомпанемент немецких орудий было принято в последний момент и удивило всех. На подготовку парада не было времени: войска шли в боевом снаряжении и многие с Красной площади отправились прямо на фронт. В речи Сталина тогда тоже прозвучали необычные нотки. Он напомнил слушателям о том, через какие испытания прошла в 1918 г. только что созданная Красная Армия. Но вместе с тем он напомнил и о дореволюционных российских традициях, связанных с именами Александра Невского, Дмитрия Донского и Михаила Кутузова. Слова Сталина содержали призыв к народной, а не классовой войне: «Немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР. Что же, если немцы хотят иметь истребительную войну, они её получат». Далее Сталин заявил, что задачей советского народа теперь является уничтожение всех немецких оккупантов, ступивших на советскую землю: «Нет пощады немецким захватчикам! Смерть немецким захватчикам!» Теперь врагами стали не «фашисты», а «немцы». Ударение сталинского лозунга 1920 г. относительно «социализма в одной стране» переместилось со слова «социализм» на слово «страна».

Константин Симонов в своём романе «Живые и мёртвые», опубликованном в тот момент, когда послевоенная репутация Сталина достигла своей низшей точки, так описывает реакцию людей на эти речи: «Его любили по-разному: беззаветно и с оговорками, и любуясь и побаиваясь; иногда не любили. Но в его мужестве и железной воле не сомневался никто. А как раз эти два качества и казались сейчас необходимее всего в человеке, стоявшем во главе воевавшей страны».

Всё это нашло отражение и в военной символике. Теперь боевым кличем советского солдата, шедшего в атаку, стали слова «За родину! За Сталина!».

Сталин оказался неплохим администратором и даже военным руководителем (последнее, правда, со многими оговорками). На самых ранних стадиях военных действий советское правительство столкнулось с проблемой, которая не стояла перед российским правительством во время первой мировой войны: проблемой координации гражданских и военных сторон управления. Для выполнения этой задачи на высшем уровне был создан Государственный Комитет Обороны (ГКО), председателем которого стал Сталин. Этот высший военный орган обладал директивными функциями, обязательными для всех партийных и государственных учреждений и вооружённых сил. ГКО был небольшим по численности: в его состав входили пять-восемь человек. Все они, кроме маршала Ворошилова, были гражданскими людьми. Ворошилов, как только стала очевидна его некомпетентность, был отстранён от оперативного командования. Другими членами ГКО стали Молотов (заместитель Сталина); Маленков, один из секретарей ЦК; глава тайной полиции Берия; Каганович и Микоян как члены Политбюро; глава Госплана Вознесенский. Таким образом, осуществлялся принцип жёсткого контроля над армией со стороны гражданских властей.

Военная власть была сосредоточена в Ставке, или Верховном командовании. Возглавлял её также сам Сталин. В состав Ставки входили все маршалы Советского Союза, начальник Генерального штаба и командующие отдельными службами и родами войск. Члены ГКО допускались на заседания Ставки, но не наоборот. Власть Сталина в Ставке была очень велика, но всё же не абсолютна: некоторые генералы были настолько смелы или самоуверенны, что оспаривали его указания. С другой стороны, он управлял, позволяя военным руководителям приводить свои аргументированные соображения по поводу конкретных действий, и принимал решение только в конце общей дискуссии, внимательно всех выслушав. В целом он всё же предпочитал осуществлять своё руководство, подбирая компетентных командующих, которые обдумывали и планировали военные операции, представляя на его суд альтернативные решения. Возможно, наиболее сильным качеством Сталина как военного руководителя была его готовность смещать некомпетентных командиров, не обращая внимания на их ранги и личную к нему близость — подобно тому, как это случилось с его приятелями Будённым и Ворошиловым. На место смещённых подыскивались новые люди, молодые и способные. Сталина не останавливало то, что подчас этих людей приходилось разыскивать в концентрационных лагерях — это доказывает пример Рокоссовского, Горбатова и Мерецкова. Когда Сталин принимал самостоятельные решения по военным вопросам, которые противоречили мнению его командующих, то очень часто они были ошибочными. Чудовищные потери под Киевом объясняются тем, что Сталин настаивал на продолжении обороны города и запретил отступление. Столь же ошибочно было и его решение начать всеобщее контрнаступление по всей линии фронта зимой 1942 г. — оно было основано на чрезмерно оптимистической оценке советских сил и недооценке сил противника. Такое его качество, как неверие в плохие известия, во время войны не исчезло и распространялось далеко в глубь командной иерархии. Так, офицер военно-воздушных сил, который первым доложил о танковом прорыве немцев в сторону Москвы в октябре 1941 г., был заклеймён главой аппарата службы безопасности Абакумовым как «паникёр» и вполне мог быть разжалован и расстрелян, пока рассказ его не получил подтверждения.

И сам Сталин, и верховное командование в целом всё же проявили до некоторой степени способность учиться на собственных ошибках. Это было важно потому, что людские и материальные ресурсы Советов в конечном счёте превосходили германские: не столько блестящее руководство, сколько рачительное использование этих ресурсов позволило в конце концов одержать победу. Это далось с огромным трудом, но всё же эти ресурсы были собраны воедино.

Почему же советские люди, у которых в 1941 г. было так много причин ненавидеть Сталина, НКВД и Коммунистическую партию, сплотились и столь доблестно сражались за эту систему?

Совершенно очевидной причиной было прежде всего то, что нашествию подверглась их родина. Надежды, что власть немцев будет более культурной, чем советская, быстро растаяли. Стало ясно, что нацисты — и немецкая армия в целом — считают славян Untermenschen — «недочеловеками», потенциальными рабами, которых надлежит нещадно эксплуатировать в интересах великой Германской империи. Это нашло выражение в одной из речей Гиммлера в 1941 г.: «Если во время строительства противотанковых рвов вымрут от истощения десять тысяч русских баб, то это интересует меня лишь постольку, поскольку для Германии ров должен быть выкопан». Благодаря этой философии миллионы советских мирных жителей, оставшихся за линией фронта, были отправлены в Германию в качестве рабской силы. Ещё большая опасность угрожала евреям и партийным работникам — их уничтожали специальные айнзацкоманды СС.

Жестокость немцев стала мощным фактором, побуждавшим советских людей делать для победы всё, что возможно. Один советский полковник заметил британскому журналисту, что «в этом аду… мысль о том, что, сдавшись немцам, можно получить то, что есть у британских военнопленных, — удобную постель и завтрак, — плохо подействовала бы на моральное состояние… Я говорю ужасные вещи, но, плохо обращаясь с нашими военнопленными и обрекая их на смерть, немцы помогают нам».

Защита Отечества от таких завоевателей стала священной обязанностью, породив в партийной пропаганде новую ноту — воинственный национализм. Можно сказать больше: вопреки страшным потерям и физическим страданиям советского народа с началом войны — или по меньшей мере после того, как возглавлявшаяся Жуковым оборона Москвы показала, что немцы не непобедимы — моральное состояние в некотором смысле улучшилось. Оглядываясь в прошлое, Пастернак писал, что когда разгорелась война с её реальными ужасами и реальными опасностями, с настоящей угрозой смерти, с её проклятиями, сравнимыми с самой бесчеловечной фантазией, то они принесли понимание ограниченности волшебной силы мёртвой буквы. Или, как заметил один скромный читатель газет, «чтение «Правды» после нападения Германии было страшным потрясением. До него вы могли просто считать всё написанное чистейшей фантазией, но теперь оказались лицом к лицу с ужасной правдой. «Правда» описывала реальный мир». Военные журналисты были на фронте вместе с солдатами и писали о них с такой степенью откровенности и точностью, что в предвоенное время об этом и помыслить было невозможно. Репортажи Василия Гроссмана о Сталинградской битве или гневные тирады Ильи Эренбурга были известны так широко, как ни одно, возможно, другое произведение советской журналистики. В этом отношении до некоторой степени было восстановлено доверие народа правительству.

Но полная свобода информации всё же не допускалась. Вскоре после начала войны гражданам было приказано сдать свои радиоприёмники. Дозволялись лишь громкоговорители в общественных местах: советское правительство не позволяло своим гражданам получать информацию немецкого радио и даже Би-Би-Си.