Джеффри Хоскинг – История Советского Союза. 1917-1991 (страница 58)

Колоссально возросли моральный дух и чувство национального единства народа, но не только эти факторы способствовали конечной победе Советского Союза. Дело в том, что сама политическая система во многих отношениях была хорошо приспособлена к требованиям военного времени. Как мы уже видели, даже в мирное время партия использовала военную риторику и многие партийные работники просто купались в атмосфере кампаний, наступлений и непредвиденных ситуаций. Но не следует и преувеличивать значение этого фактора. Чрезмерная авторитарность душит инициативу, потому система имела слабости, и особенно в вооружённых силах; было также соперничество за скудные ресурсы между различными ведомствами.

Тем не менее и партия, и государство в качестве машины, мобилизующей национальные ресурсы, действовали относительно успешно. Такое умозаключение вне всякого сомнения самоочевидно: не следует смешивать военную риторику со способностью воевать. Но, особенно в первый период войны с его многими непредвиденными случайностями, у партии была превосходная возможность быстро мобилизовать военные и экономические ресурсы, что само по себе могло спасти положение. Если немцы неожиданно подходили к городу, который только что считался глубоким тылом, очень быстро формировался городской комитет обороны. В него входили представители местного военного командования, городского совета, партии и НКВД. Комитет налаживал производство военной продукции на местных заводах и при ограниченных ресурсах (о проблемах, вставших в такой ситуации перед Хрущёвым см. выше). Из рабочего населения формировалось ополчение, его пытались обеспечить оружием, а равно подготовить линии обороны и укреплений. Осенью 1941 г. положение было настолько серьёзным, что формирования, не имевшие никакого боевого опыта и за одну ночь обученные кое-как управляться с винтовкой, посылались затыкать собой дыры в линии фронта.

Так, например, в Ленинском районе Москвы за первую неделю июля была сформирована дивизия народного ополчения, имевшая в своём составе 16000 добровольцев. Сюда пришли многие квалифицированные рабочие, и задача состояла в том, чтобы оставить их на заводах. Многие профессора явились в качестве добровольцев, скрывая при этом свои учёные степени. Они были недовольны, что вместо фронта их отправили на работу в тыл. Один из них, академик Б.А. Келлер, пожилой человек, настаивал, чтобы его личную машину реквизировали для нужд фронта. Новые воинские формирования состояли из людей, которые, как правило, никогда прежде не держали винтовки в руках. Одна из таких дивизий проходила недельную, подготовку в подмосковном военном лагере, который построили сами добровольцы. После этого их дивизия занимала позиции на оборонительном рубеже под Малоярославцем, в 100 километрах к юго-западу от Москвы. Там их обучение было продолжено, одновременно они помогали сооружать укрепления. В середине сентября дивизия вошла в состав 33-й резервной армии и отправилась на фронт, где с самого первого дня была в боях.

Формирование первых дивизий народного ополчения было мгновенным — они практически сразу шли в бой и погибали. Так большая часть московской интеллигенции была потеряна, под Вязьмой, где в середине октября в результате окружения немцы захватили около шестисот тысяч пленных и больше тысячи танков.

Комитет обороны очень успешно действовал в Туле, к югу от Москвы, где находилось оружейное производство. Большинство оружейников было эвакуировано на восток. Однако немало менее квалифицированных рабочих оставалось в городе. Из них был сформирован Тульский рабочий полк, имевший в своём составе пять батальонов. Он принял участие в яростном сражении, развернувшемся в декабре, когда город был окружён противником. В отличие от Вязьмы Тула устояла.

Ещё ближе к фронту, в Ярославле, также был создан аналогичный комитет обороны и сформирована Коммунистическая дивизия, целиком состоявшая из членов партии и комсомольцев. Они получили вооружение и экипировку из местных ресурсов. Секретари райкомов партии стали комиссарами новой военной части.

Самым известным примером местной самообороны является Ленинград. Здесь комитет обороны был создан в августе Ворошиловым и Ждановым с помощью местного партийного актива. Тройки Ленинградского комитета обороны, состоявшие из представителей партии, советов и НКВД, имелись на каждом заводе и в каждом районе. Их задача состояла в мобилизации рабочих батальонов и вооружении их всем, что имелось под рукой, — копьями, кинжалами и бутылками с зажигательной смесью. С помощью этих формирований сооружались уличные баррикады, огневые точки, пулемётные гнёзда и противотанковые заграждения. Большинство земляных работ было выполнено женщинами и подростками.

Есть основания предположить, что Сталин относился к Ленинградскому комитету обороны весьма подозрительно. По его настоянию командиры рабочих батальонов назначались из Москвы. Довольно быстро комитет обороны был распущен. Сталин заявил, что он дублирует командование Ленинградского фронта. Очень возможно, что история эта связана с внутренней кремлёвской политикой: Сталин всегда относился к Ленинграду с недоверием как к возможному альтернативному центру власти. Когда город был окружён немцами, там начался бурный рост местного патриотизма.

Осада Ленинграда является самой значительной изо всех многочисленных историй о стойкости советских людей во время войны. Город находился в блокаде с конца августа 1941 г. по конец января 1944 г., почти всё это долгое время он был абсолютно отрезан от страны. Там сложилось отчаянное положение. Самое же страшное происходило в первую зиму блокады. Никто не предвидел, что город может быть осаждён, и ничего не было сделано для создания запасов продовольствия. Более того, незадолго до начала блокады продовольствие было вывезено из города[18]. Его предполагалось использовать для снабжения населения, эвакуированного в отдалённые, плохо обеспеченные районы. Несмотря на то, что из города вывезли детей[19] и некоторых особенно ценных рабочих, большая часть населения осталась на месте. Единственная дорога, по которой в город доставлялись необходимые грузы, проходила на протяжении тридцати миль по льду Ладожского озера, к востоку от города. Зима была очень холодная, лёд на озере встал рано, так что уже в конце ноября по озеру можно было проложить дорогу, по которой шли тяжёлые грузовики. Таким образом в город доставлялось некоторое количество продовольствия.

Но этого явно не хватало. Только за декабрь 1941 г. в Ленинграде умерло 53.000 человек, столько же, сколько за весь 1940 г. Это было ужасно, но худшее ожидало впереди. Город постепенно вымирал. Уголь на электростанции кончился, и потому прекратилось движение трамваев, замёрз водопровод и в домах больше не было ни тепла, ни света. Всё это происходило в городе, где температура может опускаться до -40° по Цельсию и где в середине зимы тёмное время суток продолжается восемнадцать часов. Люди сидели в замёрзших квартирах, жгли мебель и даже книги и старались поддержать хоть какое-то тепло в своих печурках. Городские власти, пытаясь наладить справедливое распределение скудных продовольственных запасов, выпустили продовольственные карточки. Большую часть зимы ежедневный рацион работника, занятого физическим трудом, составлял 400 г хлеба; иждивенцы получали вдвое меньше. В декабре и январе, когда наступила самая тяжёлая пора, норма была сокращена соответственно до 250 и 125 г. Это даже отдалённо не соответствовало тем нормам питания, которые обеспечивают физическую активность человека, и работа на многих заводах просто замерла. Люди сидели по домам, медленно умирая от голода. Позднее один из работников городской администрации вспоминал, как люди, ощущавшие постоянную пустоту в желудке, чтобы как-то уменьшить вызванные голодом страдания, старались найти для еды совершенно невероятные вещи: они пытались ловить ворон и грачей или кошек и собак, каким-то чудом выживших; они прочёсывали аптеки в поисках касторки, масла для волос или глицерина; из столярного клея, соскребывая его с обоев или сломанной мебели, варили суп или студень. Но далеко не каждый в огромном городе имел источники такого дополнительного «питания».

Смерть настигала людей повсюду: на улице они падали, чтобы никогда больше не подняться; в домах засыпали, чтобы больше никогда не проснуться; на заводах умирали во время работы. Транспорта не было, и обычно трупы везли на салазках один-два родственника покойного. Часто, полностью обессилев на долгом пути к кладбищу, они бросали тело на полдороге.

В таких условиях потеря продовольственной карточки была равносильна смертному приговору. Самые сильные эмоции проявлялись при затруднениях с едой или спорах о ней. Эпизод, о котором повествует учительница Елизавета Шарыпина, показывает, что пережило тогда большинство ленинградцев. Однажды в булочной она увидела женщину, ругавшую и осыпавшую ударами мальчика лет десяти. Тот сидел на полу с ломтем чёрного хлеба во рту. Женщина только что получила свой ежедневный хлебный паёк из рук продавца и на секунду оставила его на прилавке. Мальчик, доведённый голодом до безумия, стащил хлеб и, сев на пол, стал есть, бесчувственный к сыпавшимся на него ударам. Когда Шарыпина попыталась успокоить женщину, та разрыдалась и рассказала, что своего единственного ребёнка отнесла в морг несколькими неделями раньше. Наконец Шарыпина уговорила бывших в булочной людей отщипнуть по кусочку от своих пайков для этой женщины. Потом Шарыпина обратилась к мальчику. Тот сказал ей, что отец его на фронте. Мать умерла от голода. Осталось двое детей, он и его младший брат. Они жили в подвале разрушенного при бомбёжке дома. Шарыпина спросила, почему они не пошли в детский дом. Мальчик ответил, что они ждут отца. Если они уйдут в детский дом, то их вывезут из Ленинграда и они больше никогда его не увидят.