Джеффри Фарнол – Сокровища Черного Бартлеми (страница 10)

– А кто твой отец?

– Он кузнец.

– А сколько тебе лет?

– Семь, и я уже большая девочка. Поможешь мне перебраться через ручей?

Я перенес ее, и мы уселись рядышком: она смеялась и что-то говорила, а я с непостижимым удовольствием вслушивался в ее детское лопотание. Через некоторое время я осмелился и прикоснулся к ее нежной щечке, потом погладил ее локоны и, увидев, что она не противится, собрался с духом, наклонился и поцеловал ее.

Как долго мы сидели так, не знаю, но вдруг я услышал резкий, пронзительный голос и, обернувшись, увидел немолодую костлявую женщину, пристально наблюдавшую за нами из-за ветвей.

– Сьюзан Энн! – закричала она. – Ах, Сьюзан, пойдем отсюда! Пойдем скорее, не то я побегу за твоей матерью.

– Вообще-то ребенок в безопасности! – проговорил я, нахмурившись, и еще крепче сжал руку девочки.

– В безопасности? – в бешенстве вскричала она, обращаясь ко мне. – В безопасности… да, это уж точно, особенно с таким отпетым, отъявленным разбойником, как ты! Отпусти ее… отпусти сейчас же, не то я закричу и подниму на ноги всю деревню, и тогда берегись, проклятый цыган, отпетый ты мерзавец!

И тут старая карга принялась бранить меня так, что ребенок испугался и захныкал, и даже я опешил от свирепого вида и сварливой ругани старухи. И пока она осыпала меня бранью, этим непрекращающимся потоком ругательств (даже не останавливаясь, чтобы перевести дух), я поцеловал девочку в мокрую от слез щечку, перенес ее обратно через ручей и стал смотреть им вслед, пока обе не скрылись из виду. Тогда я сел и, нахмурившись и подперев кулаком подбородок, уставился в бегущие воды ручья, ибо мое мрачное настроение, которое было развеяла детская наивная вера в меня, теперь снова вернулось, только теперь к нему прибавилось чувство горечи. Все еще хмурясь, я вытащил нож и, схватив посох, принялся обстругивать его, чтобы придать ему вид внушительного оружия. При этом я все время проклинал эту женщину, хотя в душе понимал, что она права, ибо я действительно был разбойником, бездомным бродягой с непривлекательной наружностью и грубыми манерами, эдакий отчаянный малый, совершенно неподходящая компания для людей порядочных, и тем более для невинного ребенка. И вот, извергая проклятия, я вспомнил бесстрашный взгляд этих детских глаз и этот чистый поцелуй, и у меня вырвался глубокий вздох.

Обстругав хорошенько свою дубинку, я отложил ее в сторону и сидел, задумавшись, держа нож между колен; вдруг прорвавшийся сквозь листву луч солнца упал на его широкое лезвие, и оно заиграло и засверкало. Я посмотрел на нож, потом на свою руку, и мне было приятно видеть свои сильные пальцы и мышцы, выпиравшие на моем загорелом предплечье, и, вертя сверкающий стальной клинок то так, то эдак, я с радостью подумал, что уже близок час расплаты с моим врагом.

«Сегодня вечером! – сказал я себе. – Смерть, как и все ужасы, всегда приходит с темнотой! Сегодня вечером!» Но постепенно моя радость сменилась нетерпеливым гневом, так как нужно было еще долго ждать наступления ночи; и, подняв глаза кверху, я проклял солнце, потому что из-за него стоял яркий и радостный день, а не черная, мрачная ночь. И тогда к моей злости прибавился растущий страх: я боялся, что врагу в последнюю минуту удастся удрать от меня, что, может быть, прямо сейчас, в этот самый момент, он ускользает из моих рук. И при этой мысли весь я покрылся испариной и, вскочив на ноги, собрался разыскать его во что бы то ни стало и покончить с ним раз и навсегда. «Зачем ждать ночи? – спросил я себя. – Несомненно, радостный свет дня придаст смерти добавочный оттенок горечи. Так зачем же тогда ждать ночи?»

Так я стоял какое-то время и колебался, затем, схватив свою узловатую дубинку, я пустился по тропинке, по которой не раз шагал еще мальчишкой, по тропинке, пролегавшей сквозь густые заросли, тенистые лощины и зеленые перелески, залитые солнечным светом и звенящие птичьими трелями; но перед глазами моими снова и снова возникала одна картина – человек, извивающийся и умирающий в крепких тисках моих рук, а в ушах моих – звуки его предсмертных мучений. И пока я пробирался вперед, деревья простирали ко мне руки, словно пытаясь остановить меня, и кусты тянули ко мне свои колючие пальцы, хватая меня за одежду, как бы желая не дать мне достичь моей цели. Но я отмахивался от них исхлестанными поцарапанными руками и бил по ним тяжелым посохом, я перепрыгивал через канавы, заросли и поваленные деревья, пока, наконец, не выбрался на большую дорогу; и в этот момент часы где-то вдалеке пробили десять. Я ускорил шаг и шел, играя посохом, так что двое или трое путников, что попались мне навстречу, старались обойти меня стороной, окидывая меня подозрительным взглядом. Так прошел я милю или около того; теперь вдоль дороги шла стена, высокая и местами поросшая мхом; пройдя вдоль нее, я очутился возле ворот с каменными колоннами, на каждой из которых возвышался вырезанный из камня лежащий леопард. Теперь эти ворота были железные, очень высокие, прочные и накрепко закрытые, но тут же был боковой вход – небольшая деревянная калитка прямо рядом со сторожкой, возле которой стоял здоровенный малый в роскошной ливрее и, уставившись на квадратные мыски своих башмаков, ковырял в зубах соломинкой. Услышав мои шаги, он поднял глаза и, нахмурившись, покачал головой и движением руки преградил мне путь.

– Таким, как ты, сюда нельзя! – заявил он, когда я был еще на некотором расстоянии от него. – Иди отсюда!

Но, видя, что я все приближаюсь, он бросился к воротам и, опустив засов, грубо обругал меня через решетку.

– Мне надо к сэру Ричарду Брэндону! – сказал я.

– Не таким, как ты. Так что иди отсюда, да смотри у меня!

– Открой ворота, – сказал я.

– Чтоб тебя повесили, душегуб, разбойник, вор паршивый, проклятый висельник! – выпалил он.

– Что ж, все верно! – проговорил я. – А теперь открой ворота!

– Смотри у меня, ворюга, цыган… О господи! Да я отправлю тебя на позорный столб, черномазая образина!

– Отопри! – сказал я. – Или тебе придется худо, когда я войду.

Тут он плюнул на меня через решетку и засмеялся. Оглядевшись вокруг, я заметил поблизости камень величиною в человеческую голову и, положив посох, высоко поднял камень над головой и с силой швырнул его; внезапно ворота распахнулись и так ударили его, что он упал на спину и распластался, а когда попытался подняться, я прижал его посохом к земле и от души ударил его ногой.

– А теперь, – сказал я, – вставай и веди меня к своему хозяину.

Но он только стонал и тер ушибленные места, и тут я услышал приближающийся стук копыт и, обернувшись, увидел превосходно державшуюся в седле даму, которая стремглав неслась по аллее по направлению к нам. Подскакав почти вплотную к нам, она повернула своего могучего коня и, сдерживая его сильной рукой, стала разглядывать меня из-под полей своей украшенной перьями шляпы.

– Что здесь происходит? – требовательно спросила она и окинула меня взглядом огромных серых, бесстрашных глаз. – Кто… кто вы?

Ее голос, глубокий и удивительно нежный, привел меня в неожиданное замешательство, и, не найдя, что ответить, я отвернулся и хмуро посмотрел вниз, на человека, придавленного к земле моим рваным башмаком.

– Кто вы? – снова спросила она. – Отвечайте!

– Бродяга, – проговорил я, не поворачивая головы, – ночующий под изгородью!

– А, так это вы? – сказала она, смягчившись. – Я немного разглядела вас при вспышке молнии там, возле виселицы. Вы мой лесной незнакомец, и, сэр, я ваша должница… большая должница, безусловно, сэр, если только…

– Я не сэр, – резко возразил я.

– Грегори, – обратилась она к парню, лежавшему у меня под ногами. – Грегори, вставай!

– Грегори, – сказал я, – не двигайся!

– Сэр, что вы собираетесь сделать с моим слугой? – спросила она, нахмурив тонкие черные брови.

– Клянусь, – сказал я, – этот разбойник и грубиян вынудил меня выломать ворота.

– Но что вам здесь нужно? Кто вы? Как ваше имя? – вскричала она, задыхаясь, и меня удивило, как пристально она смотрит на меня.

– Грегори, – произнес я, убрав с него свою ногу, но грозя ему посохом, – я пришел сюда не для того, чтобы торговаться с барышнями, так что поднимайся и веди меня к своему хозяину.

– Нет, – простонал тот, поднимая глаза, – это совершенно невозможно, здесь только моя госпожа…

– Но мне нужен твой хозяин… он дома?

– Нет, – ответил Грегори, уворачиваясь из-под моего посоха, – вот и госпожа скажет вам то же… его нет здесь.

– Ах вот как! – промолвил я. – Тогда я хочу сам в этом убедиться.

Я повернулся и хотел было направиться по аллее к дому, но леди стегнула лошадь и преградила мне путь.

– Куда вы направляетесь? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

– В дом. Поискать сэра Ричарда. Мне пришлось приложить кое-какие усилия, чтобы добиться встречи с ним.

– С какой целью?

– Ну, по правде говоря, – ответил я, опершись на посох и глядя ей в глаза, – у нас с ним неотложное дело, ну… так сказать, вопрос жизни и смерти.

Стоя рядом, я не мог не заметить ее яркой красоты, ее благородной осанки и той изящной легкости, с какой она управляла каждым движением своей беспокойной лошади. И мне, одетому в лохмотья, она казалась не женщиной, а какой-то богиней, гордой, безупречной и такой невероятно далекой; и все же эти гордые губы могли бы стать мягкими и нежными, а эти ясные глаза, что так бесстрашно смотрели на меня…