"Понятно, — говорил ей Диомед, —
Не так-то сладко распроститься с домом,
Со всей родней, и в довершенье бед
К каким-то чужеземцам незнакомым
Отправиться одной... Но будь я громом
Небесным поражен, коль в трудный час
Вы друга не найдете среди нас!
Уж раз об вашей я пекусь охране
И жизнь за вас, коль надо, положу,
И раз уж вы меня узнали ране,
Чем прочих, — будьте мне за госпожу!
Я клятву дал, и я ее сдержу:
Располагайте мной! Любую службу
Исполню я в обмен на вашу дружбу.
Доверьтесь будто брату мне, молю!
Хоть я не ведаю, что за напасти
Вам выпали, — за вас душой скорблю.
Когда в моей бы это было власти,
Я был бы счастлив бремя хоть отчасти
Вам облегчить... Ну что ж! На то друзья,
Чтоб сострадать, когда помочь нельзя.
Пускай в нас недругов и чужестранцев
Вы видите: в том нет большой беды.
Ведь бог Любви для греков и троянцев
Един. Во имя Господа, вражды
Ко мне вы не питайте без нужды!
Я вам не враг! Готов любые казни
Стерпеть я, кроме вашей неприязни.
Увы, Калхасов близится шатер.
Он может видеть нас, и поневоле
Должны мы отложить до лучших пор
Беседу нашу. Я ж намного боле
Желал бы вам сказать — и мудрено ли?
Но дайте руку мне! Пока дышу —
Я ваш, и в том обет вам приношу.
Подобных слов, от страсти замирая,
Я никому до нынешнего дня
Не говорил: клянусь вратами рая,
Любовного не ведал я огня!
Но вас молю не презирать меня:
Пусть беден слог мой, речи пусть неловки —
Лишь дайте срок набраться мне сноровки.
Быть может, госпожа, смущает вас,
Что речь я о любви завел так скоро?
Но от людей я слыхивал не раз:
Чтоб воспылать, порой довольно взора;
В том для себя не вижу я укора.
Не зря всесилен и неодолим
Киприды сын: уж где мне сладить с ним!
Собой прекрасны вы; у нас же в стане
Достойных рыцарей не перечесть.
Из них любой, предвижу я заране,
Служить усердно вам почтет за честь.
Все ж, коль меня решитесь предпочесть,
Клянусь, не сыщется во всей вселенной
Столь преданный слуга и столь смиренный!"
Так молвил Диомед. Ему вдова
Как будто бы внимала, но на деле
Из всех речей немногие слова,
И то лишь мельком, слух ее задели:
Тоска и страх бедняжкою владели.
Отца ж завидев, сделалась бледна
И наземь чуть не рухнула она.
Но Диомеда сколь могла любезно
Она благодарила за привет,
