Джанни Родари – Джельсомино в Стране Лгунов (страница 19)
Но стражники, измученные долгой и напрасной погоней за Цоппино, спали как убитые.
Джельсомино, чтобы попробовать голос, запел сначала совсем тихо, а потом постепенно все громче и громче. Поваренок от изумления открыл рот и даже забыл про картофельные очистки.
— Вот это да! Даже есть расхотелось!
В эту минуту вдребезги разлетелось оконное стекло, возле которого он стоял, и осколки чуть не угодили ему в нос.
— Эй, кто там кидается камнями? — возмутился поваренок.
И как бы в ответ на его вопрос на всех этажах огромного мрачного здания одно за другим посыпались оконные стекла. Стражники бросились в палаты, решив, что больные подняли восстание, но скоро убедились, что это не так, потому что пациенты, хоть и проснулись, вели себя совершенно спокойно и с удовольствием слушали пение Джельсомино.
— Кто же это бьет стекла? — недоумевали стражники.
— Тише! — шикали на них со всех сторон. — Не мешайте слушать! Какое нам дело до стекол! Они ведь не наши.
Потом стали разламываться на куски железные решетки на окнах. Они ломались, как спички, и, плюхнувшись в ров, камнем шли ко дну.
Начальник сумасшедшего дома, узнав о происходящем, задрожал как осиновый лист.
— Знаете, мне что-то стало холодно, — объяснил он секретарям, а про себя подумал: «Это землетрясение!» — и вызвал свой служебный автомобиль.
— Спешу на доклад к министру! — объяснил он служащим, бросил сумасшедший дом на произвол судьбы и укрылся на своей загородной даче.
— К министру! — злобно зашипели секретари. — Как же! К министру! Попросту удрал! А мы должны погибать тут, как в мышеловке! Ну, нет! Не бывать этому!
И один за другим — кто на машине, а кто пешком — они тоже помчались по подъемному мосту. Спустя мгновение часовые только их и видели.
К этому времени почти рассвело. По крышам скользнули первые солнечные лучи. И для Джельсомино это было как бы сигналом: «Пой еще громче!»
Если б вы только слышали, как он тогда пел! Его голос вырывался из горла, словно огонь из кратера вулкана. Все деревянные двери сумасшедшего дома давно рассыпались в прах, а железные настолько искорежились, что уже и не походили больше на двери, и заключенные, которые еще оставались в палатах, выбежали в коридор, шумно радуясь неожиданному освобождению.
Часовые, служители, стражники сумасшедшего дома тоже поспешили к главным воротам и оттуда через подъемный мост ринулись на площадь. Все они вдруг почему-то вспомнили о каких-то важных делах.
— Мне нужно вымыть голову моей собачке! — объяснял один.
— Меня пригласили провести несколько дней у моря! — оправдывался другой.
— А я не сменил воду моим золотым рыбкам и боюсь, как бы они не подохли, — спохватывался третий.
Никто не смог честно признаться, что просто-напросто струсил, — слишком сильна была в них привычка лгать.
Словом, очень скоро из всего персонала сумасшедшего дома в нем остался один только поваренок с кочерыжкой в руках. Он так и стоял, открыв от изумления рот. Впервые в жизни ему не хотелось есть, и в голове его, словно струя свежего воздуха, пронеслась какая-то хорошая мысль.
Ромолетта первая в палате заметила, что стражники удрали.
— А чего же мы ждем? Тоже надо бежать! — предложила она тетушке Панноккье.
— Это против всех порядков, — возразила старая синьора. — Но с другой стороны, ведь все порядки против нас. Поэтому — бежим!
Они взялись за руки и устремились к лестнице, по которой уже неслись вниз десятки людей. Сумятица была невероятная. Но тетушка Панноккья сразу различила в многоголосом шуме нежные голоса своих котов. А верные ученики Цоппино тоже, в свою очередь, сразу же отыскали среди пестрой толпы высокую старуху с суровым лицом и с громким мяуканьем попрыгали на руки к своей покровительнице.
— Ну-ну, — заворчала тетушка Панноккья, прослезившись, — пойдемте домой. Один, два, три, четыре… Все тут? Семь, восемь! Даже на одного больше!
Восьмым оказался наш старый знакомый — Тузик. На руках у тетушки Панноккьи хватило места и для него.
В это время Джельсомино перестал петь и принялся расспрашивать всех убегавших из сумасшедшего дома о Цоппино. Но никто ничего не знал о котенке. Тут же Джельсомино совсем потерял терпение.
— Остался там кто-нибудь? — спросил он, показывая на сумасшедший дом.
— Никого, ни души! — ответили ему.
— Ну, тогда смотрите!
Он набрал полную грудь воздуха, как пловец перед прыжком в воду, сложил руки рупором, чтобы направить звук в нужном направлении, и испустил особенно громкий, просто невероятно громкий крик. Если у обитателей Марса и Венеры есть уши, то и они, конечно, слышали его на этот раз.
Достаточно сказать вам, что здание сумасшедшего дома закачалось, словно на него налетел сильнейший шквал. С крыши во все стороны брызнули черепицы, здание накренилось, зашаталось и со страшным грохотом рухнуло в ров, подняв фонтаны брызг.
Все это произошло буквально в одну минуту. Подтвердить может поваренок, который оставался на кухне до последнего момента и едва успел броситься в ров, чтобы переплыть его. На площадь он выбрался за миг до того, как не стало сумасшедшего дома.
А когда стены обвалились, громкое радостное «ура!» разнеслось по площади, и как раз в этот момент взошло солнце, словно кто-то предупредил его: «Скорее, поторопись, не то упустишь замечательное зрелище!»
Восхищенный народ столпился вокруг Джельсомино, и даже журналистам не удавалось приблизиться к нашему певцу, чтобы попросить его поделиться своими впечатлениями. Им пришлось удовольствоваться беседой с Калимеро Денежным Мешком, который угрюмо стоял в стороне.
— Не могли бы вы сказать несколько слов для газеты «Вечерняя ложь?» — обратились к нему журналисты.
— Мяу! — ответил Калимеро и отвернулся от них.
— Прекрасно! — вскричали журналисты. — Стало быть, вы один из очевидцев! Так расскажите нам, каким образом здесь ничего не случилось?
— Мяу! — снова ответил Калимеро.
— Чудесно! Значит, мы можем самым категорическим образом опровергнуть, что сумасшедший дом разрушен и заключенные разбежались по городу!
— Да поймите же вы, наконец, — вдруг рявкнул на них Калимеро, — поймите же вы, наконец, что я — кот!
— То есть вы хотите сказать — собака? Ведь вы мяукаете совсем по-собачьи!
— Да нет же, я — кот! Самый настоящий кот и ловлю настоящих мышей! Вот и сейчас я отлично вас вижу. Можете прятаться куда угодно, меня вы не проведете! Все равно вы — мыши и все до одной попадете мне в лапы. Мяу! Мяу! Мурмяу!
И, сказав это, Калимеро подпрыгнул и припал к земле. Журналисты поспешно спрятали авторучки и в страхе забрались в свои автомобили. А Калимеро продолжал отчаянно мяукать до самого вечера, пока его не подобрал какой-то сострадательный прохожий и не отправил в больницу.
Ровно через час вышел экстренный выпуск «Вечерней лжи». Всю первую страницу занимал огромный заголовок, набранный большущими буквами:
НОВАЯ НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ПРОДЕЛКА
ПЕВЦА ДЖЕЛЬСОМИНО.
СВОИМ ПЕНИЕМ ОН НЕ РАЗРУШИЛ
ДО ОСНОВАНИЯ СУМАСШЕДШИЙ ДОМ!
Редактор газеты потирал от удовольствия руки:
— Славненькое опроверженьице! Сегодня мы продадим по крайней мере сто тысяч экземпляров…
Но вышло наоборот. Мальчишки-газетчики, продававшие «Вечернюю ложь», стали скоро возвращаться в редакцию. Все они тащили обратно кипы нераспроданных газет. Никто не пожелал купить ни одного номера.
— Как? — вскричал редактор. — Что же тогда люди читают? Может быть, календарь?
— Нет, синьор редактор, — ответил какой-то мальчишка похрабрей, — календарь люди тоже не читают. Кому нужен календарь, в котором декабрь называется августом? Оттого, что изменилось название месяца, никому ведь не станет теплее. Происходят важные события, синьор редактор! Люди смеются нам прямо в лицо и советуют делать из ваших газет кораблики.
В эту минуту в комнату вбежала собачка редактора. Она только что вернулась с прогулки, на которую сводила сама себя.
— Кис-кис! Иди сюда! Иди сюда, мой котеночек! — обрадовался редактор.
— Гав, гав! — ответила ему собака.
— Что? Да ты, кажется, лаешь?
Вместо ответа собака дружелюбно вильнула хвостом и залаяла еще громче.
— Да это конец света! — вскричал редактор, вытирая со лба пот. — Конец света!
Но это был всего лишь конец Королевства Лжи. После того, как рухнул сумасшедший дом, на свободе оказались сотни людей, говоривших правду. В городе появились лающие собаки, мяукающие коты, лошади, которые ржали по всем правилам зоологии и грамматики… В городе вспыхнула эпидемия правды, и большинство населения уже заболело ею. Торговцы спешили сменить ярлыки на своих товарах.
Какой-то булочник снял вывеску, на которой было написано «Канцелярские товары», перевернул ее и на обратной стороне углем написал «Хлеб». Перед его лавкой сразу же столпился народ, и люди стали шумно выражать свое одобрение.
Но больше всего народу собралось на площади перед королевским дворцом. Этой толпой предводительствовал Джельсомино. Он громко распевал свои песни, и люди сбегались на его голос со всех концов города и даже из окрестных сел.