Джампа Лума – Динь-День (страница 9)
А Дина недолюбливала те края, называла их «забористыми».
- Дин, но почему? Ведь не сыскать места спокойнее и тише, - удивилась я, услышав подобную характеристику.
- Забористые окрестности. Грубые, злые, циничные. В начале пляжи, а дальше сплошные заборы-заборы-заборы, если не армейские, то гражданские. Издевательские заборы, подлые, прячутся в лесочке-борочке, пока не наткнешься – не увидишь, а попробуй обойти – ноги стопчешь! Хамство и гнусность!
Мне оставалось лишь посмеяться словечку «забористые» и отчасти признать ее правоту, имелась в бочке липовского меда такая ложка дегтя, грешили мое Липово и иже с ним досадными заграждениями. Крепостные стены вилл, замков, военных объектов, гидрометеорологических и экологических станций вставали на нашем пути и вынуждали наматывать лишние версты. А чего стоит НИИ оптико-электронного приборостроения в Устье, не говоря уже о НИТИ имени А.П.Александрова и Ленинградской атомной электростанции – они вобрали в себя всю деревню Долгово, уничтоженную во время Великой Отечественной войны.
Сосновый Бор – легендарный город-спутник ЛАЭС, но в первую очередь знаменит тем, что он в буквальном смысле город–сосновый бор. В нем сосен неизмеримо больше, чем домов, а жилые кварталы органично вписаны в лесные массивы, порой даже теряются в них. Здесь испытываешь магическое очарование – улицы просеками проложены среди деревьев, черничников, брусничников, мхов и песков. Все утопает в зелени – вечной, янтарностволой, источающей чудодейственный хвойный аромат. Архитекторам и строителям, возводившим Сосновый Бор, удалось сохранить нетронутыми обширные природные угодья - потрясающая планировка, уникальное творение и верх мастерства, можно же так строить!
Да-да! Этот город – самый лучший город на Земле! Самый пленительный, обожаемый мной, его воздух хочется пить, в нем сосны пахнут солнцем, а солнце пахнет соснами.
Но Динь-Дени не рвались упиваться сосновоборским нектаром. Денис, при всем своем желании угодить мне, ни за что не стал бы перечить Дине, собственным предпочтениям он никогда не придавал значения, так что мы, преимущественно, обитали на взморье с видами на Тотлебен, дамбу и Кронштадт.
В нашем территориальном споре безоговорочно победила Дина, в остальном же мы были сплоченными и неделимыми, как тулово Горыныча о трех макушках. «Мы - морские существа, и бесконечная водная стихия, сливающаяся с горизонтом - наш дом. И горизонт нам родной, и песок, и дюны, и сосны, и каждая чайка - наша сестра», - так Дэн описывал нашу компанию. Что же, точнее и правдивее не скажешь.
У нас выработался особенный, хитроумный взгляд на пространство: мы лежали спиной на глубокой воде и, запрокинув головы назад, смотрели на побережье. С данного ракурса виден шар – Земной шар, он голубой, синий, с материками крон деревьев. Или же сфера из моря, неба, песка и сосен, а в ней – загорающие и купающиеся люди. Необыкновенные люди, настоящие, вырвавшиеся из безумной гонки по магистрали бытия, всамделишные – свободные от самих себя, счастливые самым лучшим и простым счастьем - безусловным.
Да, именно так Бог задумал и создал Землю. Он придал ей форму шара – сине-голубого, золотого, зеленого, породившего и неустанно лелеющего прекраснейший из миров.
И наступил август. Мы шли друг за дружкой, сверкая в лучах своего благополучия, словно нанизанные на неосязаемую связующую нить самоцветы. Шагали под космической высью, усыпанной мириадами мерцающих звезд и увенчанной сказочным, платиновым месяцем – он облокотился на взбитый пух облачка и любовался ослепительным Юпитером. Преодолевали десятки километров - легкой поступью босых, тренированных ног, по тяжелым древним пескам, зыбким на берегу, а вдоль кромки залива сбитым волнами в гладкую, упругую тропу. Мы шли, а лето уходило.
Днем, когда солнце и кузнечики пребывали в зените, стояла жара, но она сменялась обжигающими ночными холодами. Земля остывала, вода становилась по-осеннему зеркальной, а хрустальный воздух заполонили бесчисленные невидимые паутинки странствующих паучков-аэронавтов.
Рябина набухла рубиновыми гроздьями, липам не терпелось обнажиться и уснуть, их листья-сердечки обращались в золото и падали, сплетались в половички да коврики. И березы, вслед за липами, принялись осыпать прохожих монетками и крылатками. Прочие деревья не спешили расставаться с летними нарядами и, хотя то тут, то там проскакивали красно-желтые искры, до пожара листопадной поры оставалось далеко. Вспыхнет он и погаснет, обратив все в наготу и сон, только целомудренные, гордые сосны и ели устоят перед всеобщим буйством.
Осень… Я всегда была осенью, явственно ощущаю это теперь, приближаясь к очередному возрастному рубежу. А Динь-Дени казались весной, с ее нежностью, угловатостью, бурлящей энергией соков. Любое их движение, взор, улыбка, жест, взъерошенные волосы, румянец на смуглых, полудетских мордашках, тождественны теплому майскому ветру, незапыленной листве, ароматам сирени и ландышей. Их голоса – живые, звонкие, как птичий гомон, а в смехе - журчанье ручейков. Они - отдельно взятое явление, единственное в своем роде – самый красивый цветок на цветущей поляне, самая яркая молния в грозе, самая манящая звезда в небе.
Минуло всего четыре года, а я чувствую себя старой, больной, обессиленной, безразличной и боюсь из осени превратиться в зиму. Безвременье, тоска, безысходность и одиночество стали моими спутниками вместо Динь-Деней. Жизнь без радости - как холодное, дождливое лето: считается, что оно есть, а на самом деле его нет, так и с жизнью. Зачем я не умерла молодой и счастливой?
Глава 5
УСТЬИНСКИЙ МЫС
Если все «хорошо и замечательно», и жизнь вам «не в гадость, а в радость», то рано или поздно, непременно наступает «плохо». Но никогда не говорите, что хуже некуда. Поверьте, хуже всегда есть куда, ибо жить – означает страдать.
На мой взгляд, буддизм сформулировал данную характеристику бытия лучше любых других религий и философий. Будда провозгласил страдание первой благородной истиной и разделил его на три вида. Первое - страдание страданий, испытываемое непосредственно, второе - страдание перемен, боязнь потери, например, молодости и здоровья. И третье, эмпатичное и самое, как мне кажется, главное – всепроникающее страдание, гнетущее нас, загодя скорбящих о том, что имеющее начало обречено на конец, и рождение неминуемо приводит к смерти. Это ощущаемые всеми за одного страх и мучения, о которых Антуан де Сент-Экзюпери писал: «Больной раком, проснувшийся ночью, - средоточие человеческого страдания».
Именно страдание страданий двигало принцем Сиддхартхой Гаутамой, увидевшим нищего старика, больного человека, разлагающийся труп и отшельника. Сопереживая им, он возжелал освободить всех живых существ от мук, и, став Буддой Шакьямуни, открыл нам Срединный Благородный Восьмеричный Путь, ведущий к прекращению страданий и нирване.
Неумолимо бежит время, вращается колесо сансары. Растаяли августовские звезды. Белые чайки полетели в безоблачных, сдержанно солнечных высях к такой же белой, как они, половинчатой дневной луне, а ночью она походила на кусок румяного, желтого сыра.
Начавшие опадать листья возвещали о приближении межсезонья - через пару месяцев они соткутся в бесконечные ковры, а пока робко стелются придорожными половичками. Лето завершалось, и нас все чаще охватывала некая тоска – страдание перемен. Даже наша звонкая Дина, исключительно чуткая ко всему природному, притихла и перестала резвиться. Бывая на побережье, она беспрестанно останавливалась, с грустью, подолгу, будто расставаясь навсегда, вглядывалась в выстывающее море и в поднебесье, давно утратившее июльскую насыщенность, облачающееся в сизую дымку и дремотное марево.
Скоро исчезнет теплышко, благодать и дарованная ими свобода – вольготное житье-бытье, когда «под каждым листом нам готов и стол, и дом». Оплакивая разлуку с безмятежными деньками, промелькнет слезливая осень, и придет к власти жестокая владычица, беспощадная к живому, трепетному и беззащитному, закует мир в кандалы льдов и окутает снежным саваном.