Джампа Лума – Динь-День (страница 11)
Когда я спустилась на кухню, то застала всех бодрствующими, но не здравствующими. Николай и Денис завтракали Хеннеси с лимоном, а рядом с совершенно больной Диной стояла запотевшая бутылка минералки.
Они вяло и смущенно поздоровались со мной, я, натянуто улыбаясь, буркнула в ответ «доброе утро, али день», запросила у кофемашины ристретто, но, почувствовав дурноту от кофейного запаха, передумала и заварила матчу.
Денис, кисло морщась, опрокинул в себя коньяк, сладко жмурясь, закусил его лимонной долькой, посмотрел на меня затравленно и отвернулся.
- Ну-ну, давай, Дэн, еще по полстопочки. Ты хоть порозовел, а то зеленый сидел, как Светиково пойло, фу, ненавижу всякую новомодную бурду. Похмелье - дело тонкое. Ты поверь, друг, я тебе не враг. И себе не враг. Никому не враг, просто жизнь такая штука, - нарочито весело сказал Николай, бросая на Дениса какие-то непонятные, заискивающие взгляды.
«Подозрительно, - удивилась я. - Дэн вчера трезвым казался, а сегодня прямо-таки изможден. Глаза красные, неужели плакал? Да и все его лицо, если приглядеться, мучнисто-белое, опухшее, будто зареванное. Носом шмыгает, дрожит, что с ним? И я не так много выпила, максимум пять бокалов шампанского, не больше. Отчего же тогда вырубилась вечером и проспала полдня без просыпу?»
- Нет, достаточно, - отказался Денис, встал и подобрал валявшуюся на диване книгу. - Я раньше всех поднялся, порылся в вашей библиотеке, уж извините, что без разрешения. Вы дрыхли, а я почти всего «Отелло» прочитал. Люблю, знаете-ли Шекспира. Кстати, сэр Уильям считает…
Раздался звон разбившейся рюмки, уроненной Николаем, и воздух наполнился коньячными парами.
- Что ты, Дэн, в самом деле, под руку со своей классикой, на мою хворую голову. Я с детства того мавра не переношу, меня мать на оперу таскала. Пощади, Христа ради! – воскликнул Николай, заполошно орудуя совком, щеткой и тряпкой.
- «Я задушу тебя – и от любви сойду с ума! Ты перед сном молилась, Дездемона?» – расхохоталась Динка.
- Бог с ними, с убивствами, - взвился Денис. - Вы послушайте, что сведущий человек про а́лкоголь пишет, очень вам полезно будет: «Господи! Самим вливать в свой рот отраву, которая превращает тебя в дурака и скотину! И еще прыгать и радоваться по этому поводу! Не странно ли! Ты здраво рассуждаешь, и вдруг полоумеешь, а в следующий миг звереешь! Каждый лишний глоток – проклятье, а его содержимое – сатана».
- Все, Дэн, хватит, не ерничай. В конце концов, ты ведешь себя по-дурацки и вульгарно, - невозмутимо произнесла Дина, и на ее лице отразилась несвойственная ей, отрешенная, утомленная строгость.
Годами позже, вспоминая данный эпизод, я предположила, что Дина изменилась именно тогда. Было похоже на неожиданное взросление ребенка: вот он, вроде бы такой наивный, непоседливый, беззаботный, ничем не обремененный, и почему-то совершает или изрекает нечто несоответствующее детскому восприятию мира – он обзавелся новым знанием, волей, опытом и стал необратимо старше. Не хуже и не лучше, просто другим – взрослее. Родители дивятся, не узнавая родное дитя, но в скором времени привыкают к его необъяснимой оригинальности и не обращают на нее внимания – все течет, все меняется, и только их любовь остается непреходящей, безусловной.
В тот неуловимый момент наша беспокойная, легко возбудимая, шебутная Динка впервые проявила равнодушие, холодную рассудительность и, пожалуй, некоторую циничность.
- Минувший день, каким бы он ни выдался, уже закончился, исчез в былом, - излагала она тихим, лишенным выражения голосом, словно нехотя выговаривая слова. – Воспоминания - вещь надуманная и недостоверная, не стоит преподносить их за реальность. Прошлому нет места в настоящем, а будущее – фикция, ведь завтра никогда не наступает. Нужно жить днем насущным, сегодняшним. И этому «сегодня» мало нужды до свершившихся событий, ему бы за теперешними стремительно пролетающими минутами поспеть.
- Да, у Диночки от встречи с бесовщиной серьезный стресс случился, ишь впрямь умничать начала! Потому и перебрала. Я и сам, как представлю треклятый шест с черепом и Светикову истерику, так озноб пробирает, - поежился Николай.
- Нет, Ник, я не поумнела, а банально вымоталась – осенняя хандра, - ответила Дина и нахмурилась. - Мне параллельно, что мы вчера видели. Абсолютно неинтересна башка дохлой кобылы – со своей раскалывающейся головой разобраться бы. Ну да, напилась я намедни, за что дюже страдаю. И не я одна. А ты, Дэн, знаешь… Заткнись и помалкивай. Не забывай, что мы в гостях. Твои нравоучения для хозяев – хамство. Не надо никому глаза открывать на очевидное, все тут совершеннолетние и вольны грешить как вздумается. Пожалей нас, не истязай откровениями и разоблачениями, нельзя быть настолько эгоистичным.
- Боже упаси! Исключительно из эгоизма больше ничего не скажу! Откровения? Разоблачения? Слишком дороги они нынче, а я духом обнищал. О нет, согласен увязнуть во лжи, как муха в патоке, лишь бы не горькая правда! - выпалил Денис.
- «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», - автоматически проговорила я, безуспешно силясь понять, о чем идет речь.
- И иже херувимы, - облегченно и очень довольно рассмеялся Николай. Дина тоже разом посветлела.
С тех пор, неведомо с чего, нет-нет да и мнилось мне, что Дина незнакомка, окруженная возвышенным ореолом значимости. И я не хотела рассекречивать ее, преобразившуюся, чтобы не развенчать внушаемое ею величие, оно выглядело таким непоколебимым, мудрым, я опасалась найти в нем суетность, глупость или поверхностность и разочароваться в обновленной Дине, ставшей для меня даже приятнее и дороже прежней. Что же, я всегда любила сотворять кумиров.
А на разговоры о том роковом дне из середины октября мы наложили табу. В чем же было дело, в пьянке? Разве она определила исход? Что послужило причиной, а что следствием?
Жалко мою Динку, жалко меня и мужа, и Дениса, все человечество жаль, алкоголь – непомерная, постыдная скорбь.
Не стану корчить из себя ни обвинителя, ни защитника, изводиться самобичеванием или тешиться самооправданием. Не раскаяние цель, а признание и понимание ошибок. Хорошо, когда действительность оборачивается выздоровлением от грехов, и дальше живешь чисто и достойно, более не оскверняя и не извращая собственную суть. А еще лучше, если перед этим ты не успел погубить свою и чужие судьбы.
Глава 6
ОСЕНЬ ТИХО УШЛА
Чушь, бред, нипочем не верю - не было никаких проклятий, мы могли бы и дальше жить – не тужить.
Да, сначала все складывалось совсем неплохо. Как не вспомнить тридцать первое октября и организованный Диной развеселый Хеллоуин! Мы вчетвером гуляли от Солнечного до Репино, одетые привидениями, в белых простынях поверх курток и размалеванные краше всех чертей. Завывали, ухали и скакали по взморью, пока кардинально испортившаяся погода не усмирила наше буйство. Подмороженная морось, словно лаком, покрыла песок и камни тонкой ледяной коркой, стало очень скользко. Тучи вели бомбардировку тяжелыми, студеными капитошками, плевались крупными снежными хлопьями, похожими на шмотки мокрой ваты, ветер собирал их в пригоршни и швырял нам в лицо, развевал хэллоуинские одеяния, причитал, скулил, угрожал, преследовал и отвешивал оплеухи.
Дорога к репинской железнодорожной платформе превратилась в сплошной каток, мы семенили по ней пингвиньей походкой и опоздали на последнюю электричку. Добравшись до Выборга на такси, продолжили празднование у нас на кухне, переоборудовав ее в диско-зал, варили и пили глинтвейн, пекли имбирное печенье, играли в прятки и в фанты. Боже мой, какая выдалась потеха!
Динь-Дени снова заночевали в гостевой спальне, а я продрыхла до двух часов дня, да так крепко, что не слышала, когда они ушли. Соня-я-соня, ничего не попишешь, осенью и зимой в спячку впадают не только звери, но и многие люди.
Ноябрь бесподобен, изыскан, неотразим, вдоволь красок под его нарочитой хмурью: дивных, отрадных, еще не испоганенных снегом. Бусины ягод на обнаженных ветвях калины – яхонтовые, блестящие, полупрозрачно-светящиеся, украшенные капельками дождя. И малахит хвои, и гаснущая позолота листвы, и редкая, возвращающаяся в землю, зелень трав - обворожительно засыпает природа, опрятная в неряшливости, живая даже в тлении, яркая в серости.
Погожий денек сменился тихим вечером, мы шли по бесконечной дорожке, выстланной ковром листопада, вьющейся вдоль северного побережья Невской губы, от Лахты, через природный заказник и до Лисьего Носа. Нас благословляла растущая луна, освещенная пламенеющим закатом и сиянием своим соперничающая с солнцем. Чудесное небо, уютное, радостное, сладкое – янтарь и рубин - мед и малиновое варенье.
Слева раскинулось царство тростника, настолько бескрайнее, высокое и густое, что закрывало собой воды залива и небоскребы петербургского берега, а справа стеной стояла дубрава. Тропа петляла под сенью вековых гигантов, молоденькие дубки доверчиво протягивали к нам пряные листья, и желудей под ногами валялось больше, чем камушков.
Тростниковые заросли шелестели и покачивались в такт ветру, вовсе не ноябрьскому, по-весеннему легкому, теплому, приветливому - они танцевали, им аккомпанировали наши сердца. Море движущихся стеблей услаждало слух, колыхались трехметровые волны, увенчанные барашками пушистых метелок, и моя кровь пульсировала в ритме регги.