Джампа Лума – Динь-День (страница 13)

«И пришла зима… Звучит, точно “пришла беда”. Однообразные, унылые, неживые чудеса зимней поры. Кому в радость ее омертвелая красота? Северные звери адоптированы к низким температурам, не удивительно: пробираясь через снежные завалы, взмокнешь весь. Сугроб от слова “гроб”. Погребальное пристанище окоченевшей земли. Воскреснет ли она?» - так размышляю я, то кутаясь в плед, то скидывая его с себя.

Двое суток почти без сна, лишь нечаянное короткое забытье, после которого становится еще тяжелее и горше. Безжалостная тварь вцепляется в сердце раскаленными когтями и ледяными зубами - то жар, то холод. Монстр отпустил сердце и кинулся в мозг. Господи, как мучительно больно, адова мигрень! Я истерзана, задыхаюсь от боли и плачу – тихо и бессильно, словно погибающий олененок. Совсем одна, Николай на три недели уехал по работе в Германию, Динка напросилась с ним, Денис днюет и ночует в мужнином питерском офисе, в Выборг оттуда не наездишься, а я… А у меня будет ребенок. Кто же знал, что беременность сродни бесконечной агонии. И таблетку не принять. Токсикоза нет, но сдается мне, он не за горами. Опять вьюга. Воет - мне подвывает. Снежинки мухами бьются в стекло. А может открыть окно и выпрыгнуть? Нет, не дай боже! Ведь там невыносимая стужа, лучше залезть с головой под одеяло, свернуться калачиком и наконец-то умереть.

Эх, Динь-Дени, парочка очаровательных, молоденьких, развеселых бесенят. От ночных игрищ, устраиваемых ими в нашей гостевой спальне, стены ходуном во всем доме ходили, никакая хваленая элитная шумоизоляция не помогала.

Заряжаясь их энергией, Коля настолько помолодел, что к февралю я забеременела, несмотря на то что предохранялась.

Мы не возражали против самой идеи завести малыша, но считали его рождение событием, отложенным на далекое потом, когда вдоволь поживем для себя, остепенимся и заскучаем от удовольствий бездетного супружества.

Муж не испытывал ни восторга, ни печали и, поглядев на тест с двумя полосками, благодушно пожал плечами: «Раз уж так, то и ладно, по-любому пришлось бы». Вообще, судя по отношению Николая к Карине, десятилетней дочери от первого брака, проживавшей с его бывшей женой в Москве, дети не вызывали у него особых отцовских чувств и привязанности. Периодически он стремился выполнять родительские обязанности и проявлял к ней доброту, щедрость и терпеливость, но оставался индифферентен к ее внутреннему миру. Чаще же всего он вовсе не вспоминал о ее существовании.

Мужу мое положение было безразлично, а со мной, помимо межреберной невралгии и мигрени, происходило непойми чего, приступы плаксивости и смятения сменялись необъяснимой, не менее изнуряющей эйфорией.

Я то досадовала из-за погубленной беззаботности, то мечтала о красивой колясочке, то хотела гулять сама по себе без нее. Мысли об огромном животе навевали тоску, а предстоящие роды приводили в ужас. Притом порой меня переполняла невероятная, щемящая нежность к крошечному, растущему во мне чуду, и я лила слезы от умиления. Ничего не попишешь, гормоны. Полагаю, подобные метания нормальны для дамочек, случайно очутившихся на сносях, лишенных гипертрофированного материнского инстинкта и в придачу не блещущих здоровьем. Я опасалась разочароваться в жизни, в материнстве, в ребенке. Но еще сильнее боялась сделать маленького человечка несчастным или воспитывать в атмосфере лжи.

Спустя месяц боли стали значительно меньше и реже, а впоследствии начисто прошли. К моей вящей радости, токсикоз не начинался, одно плохо – материнский инстинкт тоже не возникал.

Я надеялась, что все переменится, когда малыш начнет шевелиться или станет известно мальчик это или девочка. Но решила загодя работать над собой и осваивать навыки общения с детьми. Поэтому уговорила мужа пригласить к нам Карину на всю неделю весенних каникул. Она и раньше гостила у нас, но не больше двух дней подряд, не скажу, будто мы хорошо знали друг друга, но вроде бы ладили.

Николай пропадал по делам, а мы с Кариной совершали моционы и променады, наслаждались мартовским солнышком, подсохшим асфальтом, прогретыми булыжниками выборгских мостовых, проталинами и ручейками в Монрепо, болтали, играли и даже пекли оладушки. Она оказалась не шибко умной, но очень милой, доверчивой, прямодушной простушкой и поведала следующее: «А в маминой спальне кровать с балдахином, как у императрицы! Папе она тоже жутко нравится, они с мамой вместе спят, если он в Москву приезжает».

Ни один мускул не дрогнул на моем лице, когда я услышала ее невольное признание, но вы догадываетесь, чего оно мне стоило. Слава богу, что отъезд Карины уже был запланирован на тот же вечер.

- Спать с бывшей женой – не измена. Она, в принципе, такая же жена, как и ты, разве что бывшая. Сама посуди, у меня с ней дочка общая, столько лет совместного брака. В конце концов, я ее без мужика оставил, уйдя к тебе. Получается, должен как-то компенсировать, удовлетворять ее женские потребности, отрабатывать, так сказать. Неужто не понимаешь, у нас в Москве филиал, прикажешь в гостинице прозябать? – невозмутимо парировал обвинения мой благоверный.

- Как ты посмел? – повторяла я и плакала, и плакала, не в состоянии остановиться.

- Ну, Светуля, Светлячок, прекрати, не рви мужнино сердце. Ты не представляешь, что со мной от твоих слез творится. Меня не жалко, так себя пожалей и ребенка, - бормотал он, опустив очи долу и хмурясь. – Женуля моя, Красотуля, прошу тебя, не реви. Эх… Хочешь я к тебе стихами воззову, экспромтом белым и чистым взмолюсь: ревут-ревут волны и ветер, дюже велика их сила ревущая, рокочущая, бешенная, и бьется она о безмолвную, строгую мощь скал, а скалы каменно молчат.

- Это ты-то строгая скала и сила? Действительно, молчал бы! Как после этакого язык поворачивается меня «Женулей своей» величать? Мерзавец! Ты мне отвратителен, ненавижу! Угораздило выйти замуж за подонка. Кобель паскудный! – взвилась я, совершенно потеряв разум.

- Света, не скатывайся до ругани и обзывательств, ты не меня, а себя унижаешь.

- Да, я униженная и хамка! Моралист выискался! Заткнись, убирайся, видеть тебя не могу.

Николай исполнил мое пожелание и удрал в питерский офис, а в качестве переговорщика прислал Дину – утешать и увещевать.

- Ну козел он, козлище прямо-таки, не отрицаю. Будь практичной и великодушной, прости его, дурака. Что тут предпримешь? Теперь не жить что ли? – Дина отпаивала меня чаем с мелиссой, а сама потягивала пиво. – Мужики все такие, в них природой заложена цель осеменить побольше самок.

- Правда?! И Денис? – я снова взбеленилась, уже на Дину, - ты бы сумела простить?

- Денис? Нет! Он мне не изменит. Он вообще не способен кому-либо изменить, такой уж человек, - Дина задумчиво покачала головой и ухмыльнулась. - Даже интересно. Пожалуй, стоит проверить.

- Совсем очумела! Динка, что ты мелешь? Не трогай Дэна! – я не на шутку перепугалась, ведь с нашей чертовой вольницы станется, что угодно вытворит, коли вожжа под хвост попадет.

- Да прикалываюсь я, успокойся. Ты постоянно упускаешь из виду: тебе нельзя нервничать. Чушь, блажь и ерунда, не обращай внимания! А с Ника я клятву возьму, он с сегодняшнего дня навсегда к своей бывшей дорогу запамятует и в Москву таскаться перестанет.

- А как же Карина? – расстроилась я.

- Да начхать ему на нее, и он ей тоже без особой надобности, - фыркнула Динка. - А миссис секонд-хенд пусть другого хахаля себе найдет. Может оно и к лучшему вышло – прояснилось, отрубили и дело с концом.

Вскоре, остыв и исследовав трагедию под иным углом, я нехотя признала Динину правоту, в сущности, что мне оставалось, кроме как смириться?

- Светлячок, не грусти, отбрось все невзгоды и тревоги, пришла весна. Слышишь? Весна! О, весна! А еще я вчера сочинила одну вещицу, хочу ею с тобой поделиться, - Дина достала из рюкзачка испещренный записями блокнот и зачитала:

«Усталый путник брел по зимнему взморью. Не несли его ноги, вязли в снегу, оскальзывались на наледи, башмаки черпали острые камушки и осколки ракушек. Порой он останавливался и подолгу стоял. Надвигал шапку на лоб, прикрывал обмороженное лицо рукавицами, но воспаленные, слезящиеся глаза держал широко открытыми. Шквалистые порывы ветра удар за ударом били страдальца в грудь, а он смотрел и смотрел, не в силах отвести взгляда.

Мрачная картина представала созерцателю: вширь и вдаль раскинулось сумеречное небо, снизу бесконечно-белое снежное полотно, а посередине свинцовые тучи и льды. Хотел путник узреть море, но недосягаемым сделалось оно, далеким и сокрытым за ледяными торосами. Есть ли там, у самого горизонта, волны? Иль то мираж колышется зловещим маревом?

Очнувшись от неподвижности, странник откашливался, разминал закоченевшие конечности и шагал вперед. Беспросветный серый день сменился лиловым вечером, а путь его все не кончался.

Ночь сжалилась над бродягой и подарила ему ясный небосвод со звездами и полную, кипящую платиной луну. Благодатной явилась та луна и ярче солнца осветила заснеженное побережье. Повела она беднягу за собой, за дюны и вывела к деревьям. Но испугался он голых, скорченных от холода ветвей, словно неживых, убиенных стужей.

Погибал скиталец и оплакивал себя. Но неожиданно донесся до него дух рождественский, ангельский, хвойный. Пополз несчастный к нему и очутился в объятиях пушистых еловых лап. В них отогрелся он, спасся и выжил.