Джампа Лума – Динь-День (страница 14)

С того времени стал пилигрим часто встречать ангелов, он и раньше видал их, но не замечал. А мудрецам они известны испокон веков, и все людские народы наслышаны об этом божественном племени, лишь называют его по-разному».

- Динка, тебе нужно издаваться, - в который раз сказала я, вечно очарованная ее виденьем жизни. – Не отмахивайся, серьезно говорю.

- Ладно, Светлячок, - лукаво согласилась Дина. - Я напечатаю и выпущу небольшой сборник притч и эссе. А ты сейчас же пообещаешь мне Кольку помиловать, принять, обнять и прочее. Впредь не коря его в грехах и преступлениях против супружеской верности. Баш на баш. Идет?

- Бежит… Черт, ну какой он скотина! – простонала я, но, заглянув в умоляющие Динины глаза, выдавила: - Да, я прощу, притворюсь, будто не виню. Но не потому, что он заслуживает хорошего отношения, а ради ребенка. Что здесь исправишь, придется простить и предать инцидент забвению.

Наступила ночь. Дина ушла после одиннадцати, муж перетрусил и заночевал на работе, а я маялась бессонницей. Проворочавшись, как блин на сковородке, пооткрывав и позакрывав форточку, я плюнула, оделась и отправилась на улицу. Пребывание на свежем весеннем воздухе – надежное лекарство от любых бед.

Выйдя из дома, я поежилась от холодка, приятно бодрящего мое раскисшее тело, и, засунув руки в карманы, нашла в одном из них пачку «Собрания» и зажигалку.

«Динка, негодяйка мелкая, забыла их, когда бегала в аптеку за седативным для беременных и по обыкновению покусилась на это прадовское пальто, привезенное мне мужем из Милана, - вспомнила я и затосковала. – Глупая девочка, разве в шмотках счастье? Вот поросенок, а врет, что не курит. Эх, вдобавок и пиво хлещет».

Не заметив как, я оказалась на набережной Салакка-Лахти возле Рыночной площади и, облокотившись на ограду, застыла изваянием, задрав голову к чернильной, немыслимо темной выси – неужели сверхмассивная черная дыра поглотила все сияния Вселенной? Остались только убывающая луна слева, яркая Венера справа, да мутный оранжевый фонарь, подслеповато щурящийся мне в спину. Колокол на Часовой башне пробил четыре раза.

И вдруг в небе зашевелился пунктирный клин из белых галочек ✓ ✓ ✓ ✓ ✓ ✓, плавно удаляющийся к морю. Чайки! Освещаемые луной они летели во мгле беззвучно, точно опасаясь обнаружить себя, торопились покинуть город.

- Что гонит вас среди ночи, сестры мои, отчего не спите? – спросила я вслед, и, не получив ответа, побрела дальше, еще острее ощущая свое одиночество.

Мне отчаянно захотелось побывать в обществе людей, но обязательно посторонних, незнакомых и равнодушных, чтобы они, занятые исключительно собой, окутали меня суетой, отвлекли жужжанием пустых разговоров, согрели спертыми запахами парфюма и дыхания. Я направилась к ресторану Эспиля, собираясь отсидеться там, где-нибудь в уголке, с чашкой горячего чая и пирожным, но он, конечно-же, в пятом часу утра был закрыт. Вокруг его террасы дотаивали истлевшие слежавшиеся сугробы, а когда-то она утопала в зелени, благоухающих цветах и солнечном зное, мы чествовали Динь-Деней, замечательная у них пара, даже родились в один день.

От июньских воспоминаний я окончательно замерзла, повернула в сторону дома, но передумала и… Господи, ну зачем?! Зачем мне понадобилось сделать крюк по Прогонной улице и прогуляться к Усадьбе бюргера?

Это особенно романтичное и знаменитое здание Выборга, неизменно притягивающее меня. Издревле красуется оно в Старом городе между Прогонной улицей и улицей Водной Заставы. Три этажа сложенные из камней, под крутой скатной крышей из красной черепицы – ожившая сказка шестнадцатого столетия, личный маленький замок средневекового богатого горожанина.

«Наверное, его жена гордилась: “Мой дом – моя крепость. Я замужем - за мужем, как за каменной стеной”, - мнилось мне. - А я? А я оскверненная, надруганная, преданная. Почему такое горе? За что такая грязь? Горько, больно и мерзко. Ненавижу Николая, презираю его и сама себе противна. Возможно ли пережить случившееся и не разойтись? Нет, я не выдержу подобную пытку. Ни за какие коврижки».

Опять душили слезы, я разрыдалась, пряча лицо в ладони, заледеневшие от нервозного озноба. Полезла в карман за платком и вновь наткнулась на Динкино курево. Не знаю, какой бес вселился в меня в тот момент, но я решила закурить – назло всему и всем, дабы показать, насколько я независима от них и их козней, отомстить обидчикам-обманщикам: мужу, судьбе, социуму, добропорядочным и законопослушным гражданам, идиотам, сочетающимся браком.

Я шла с сигаретой, вдыхая и выдыхая горечь едкого дыма, от непривычки чувствуя головокружение и тошноту, ведь всерьез никогда не курила, так, баловалась, причем в последний раз это происходило аж на первых курсах института.

От Дома бюргера к Дому на скале, шаг за шагом поднималась я по роковым ступеням, прочь от чужого очага и счастья, за пределы собственного разоренного гнезда, от беды и предательства, сбежать из Старого города, куда глаза глядят, например, на Смоляной мыс – полюбоваться на ледоход.

Не понимаю, что затем произошло. Добравшись до вершины лестницы, я засмотрелась на странный огонек в окне Костела Святого Гиацинта, и то ли поскользнулась, то ли оступилась, а может быть просто упала - внезапно, после очередной затяжки, мир перевернулся, и чья-то огромная, словно вовсе не моя тень опрометью кинулась мне под ноги… Больше я ничего не помню.

Так никотин убил лучшего из всех ангелов, самого красивого, милого и доброго, не успевшего родиться ребенка.

Глава 8

АД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Спасительное забытье опрокидывается, разбивается, сокрушенное изнурительным сновидением. Я с трудом размежаю веки, и тут же моя голова наполняется бредовыми мыслями, они жужжат так назойливо, что не слышишь ничего кроме них. Кружат, кишат, копошатся, словно пчелы в улье, жалятся. Грузные мысли, прелые, затекшие от сумбурной дремы, они порождение недуга, терзающего тело и опустошающего душу.

Отчаяние сменяется безразличием, я отбрасываю мечты о выздоровлении и сплю бездумно, не видя снов, не замечая их. И спала бы сутки напролет, кабы меня не будили. Врачи, медсестры, муж, Динь-Дени, что им всем от меня нужно? Кого они ищут во мне, кого призывают? Той, знакомой и близкой им, больше нет, она погибла, и мне жаль ее, славную, светлую, радостную и бесконечно глупую своими надеждами и верой в лучшее. Она инородна для этого организма, исторгнута из него, не ждите ее возвращения. Я – отрешенный слизень, склизкий, дряблый, проткнутый бесчисленными капельницами и катетерами, распластанный на промокшей от пота простыне.

Я равнодушна ко всему, за исключением болезни, мы с ней - единое целое, она – моя новая действительность с иными физическими и метафизическими законами, я вынуждена подчиняться им. Я умираю? О, как же нестерпимо больно умирать, оно не стоит жизни! Теперь ясно, что испытывал перед смертью папа, из-за чего сделался пугающе непонятен и отчужден.

Запах спирта, холодок на коже, пронзительное проникновение жала иглы, и меня охватывает блаженная нега покоя и уюта, становится настолько легко и приятно, что мои пересохшие, до крови растрескавшиеся губы невольно расплываются в улыбке и причмокивают, как у младенца, предвкушающего сладость материнского молока. Младенец? Но ведь его и не было вовсе, а значит и бог с ним, так надо и хорошо. В данный момент я имею право запереть двери памяти и обходить их стороной.

Одеяло, которое давило непомерной тяжестью и душило, превращается в пух лебяжий, я совью из него кокон, усну и растворюсь в райских грезах, а потом проснусь прекрасной бабочкой и улечу туда, где голубое небо и синее море, луга с травой по пояс и звенящие птицами леса, где во всей красе своей распускаются цветы, неумолчно бежит хрустальный ручей и сверкают капли росы. Где солнечные дни, медовые рассветы и малиновые закаты, и соловей воспевает полную луну. Ах, как чудесно!

Но просыпаюсь я не бабочкой и даже не гусеницей, а все тем же растекшимся по больничной постели слизнем.

Через несколько дней адская боль, лишавшая рассудка, заслонявшая собой весь мир, не позволявшая думать ни о чем, лишь о невыносимости каждого вздоха, проходит. Сил нет - жалкие силенки, но я дышу свободно и понемногу пробую шевелиться. Вместе с вернувшимся сознанием появляется тоска о потерянном ребенке. Но я не способна сполна прочувствовать утрату, вызвать в себе эмпатию к нерожденному, а тем более горевать о нем - страдания плоти приучили меня к эгоизму и оберегают от душевных тревог.

Мучился ли он? Если и да, то недолго. Мне не до него, я нянчу свое беспомощное и невероятно требовательное тело – странная штука жизнь, безумная, непредсказуемая, такая сволочь и стерва, что убил бы, кабы не ценил ее превыше всего на свете.

Малыша нет и не будет, и окружающим не остается ничего другого, как возиться и сюсюкаться со мной. Но одна медсестра не участвует в общем ритуале. Дородная, басистая, могучая, баба-богатырша, она играючи поднимала меня, сотрясая, таская и тиская, словно кошка бестолкового котенка, и всерьез полагала, будто я не смогу выздороветь без ежедневных клизм, отвратного больничного супа, который «раз в сутки должен быть в желудке» и ее громогласных наставлений. Чего только я не наслушалась от проклятой тетки! «Не скули и не ври, не больно тебе! Не рожала, так почем знаешь про боль? Впрочем, нет. Родить, наверное, попроще: родил и дальше пошел. А ты эвона, девчуля, неизвестно когда и как ходить-то сможешь, калека, инвалидка. Богатые, они, взаправду говорится, тоже плачут. Но тебе с лица воду не пить, чай не балерина, подумаешь, что хромая. Ах, да, ты ж бесплодная теперича. Поломана вся, изрезана и шита-перешита. Фу-фу-фу! Бррр! Ажно мне тебя голую видеть тошно. Посему держи мужа на коротком поводке и спуску не давай! А то, не сумневайся, найдет себе здоровую, молодую и красивую, чтобы все при всем, а главное - титьки. Ты-то плоскодонка, доска два соска. Но, если поразмыслить, нафига мужику лишние хлопоты? Ведь ежели жена модель, то непременно дрянь, лучше уж со своей законной, какая она есть, век вековать. Нет, авось обойдется, небось любит тебя, глянь, экий букетище притащил, целый куст!», - зычно веселилась она и колола мне баралгин вместо опиоидных анальгетиков, удивляясь, отчего я продолжаю стонать.