Джампа Лума – Динь-День (страница 10)

Противники зимы разнятся с ее приверженцами лишь тем, что говорят правду. Она подобна ослепляющей белизной операционной, где болезнь и смерть - обыденные вещи. Ее невозможно любить, как нельзя пленяться стужей, гриппом, простудами, гололедом, переломами и черно-белыми днями, обделенными красками и светом.

Сентябрь выдался славным, без заморозков, по ночам отметка термометра не опускалась ниже +7, а днем доходила до +27. Все оставалось почти как летом, только темнело очень быстро, словно солнце выключали нажатием кнопки, воздух тут же охлаждался и выпадали зябкие росы. Закаты стали коротки – лишенные пылающей силы своей, они заливали запад нежнейшим золотом и стремительно скрывались за мрачным лесом.

Мокрядь-непогодь пришла первого октября. Тридцатое сентября совпало с полнолунием, мы походничали всю ночь, неспеша шагали по берегу от Зеленогорска к Сестрорецку. Отдыхали, сидя на камнях, наблюдая за мерно движущимся, антрацитовым заливом, внимая отяжелевшему дыханию волн - осенью балтийские воды становятся плотными, гулкими. Небо смотрелось едва ли не черным, без сини, а луна, наоборот, сияла ярко, чисто, празднично – как-никак давался последний бал ее летней афиши, и она старалась привнести в него роскошь и радость. В Солнечном мы сделали привал и прикорнули, а проснулись от дождя. Вместе с утром наступила осень и непрекращающаяся морось.

С появлением октябрьского холода повалились напасти. Первая приключилась незадолго до встречи осени с морозом. В ту пору она молодая, роковая красавица – рыжеволосая, обожающая украшения, блистает краше лета, а потом, обуянная гибельной страстью, скидывает с себя одежды и драгоценности. Рубины, злато и янтарь листопада, воздушный хрусталь, сапфиры и бирюза небес – все прочь в угоду безудержной наготе. И, несчастная в любви, шалая, отдается бедняжка злодею с ледяным сердцем, чтобы погибнуть в его убийственных объятьях и обратиться в тлен.

О, чарующий, кристальный осенний покой, сладкий, но прощальный поцелуй природы перед зимним сном. Время искусных лиственных ковров и гобеленов, волшебно пронзительное чудо, которое люди топчут, пинают ногами и сжигают на кострах. И страшная сказка превращается в быль.

Не знаю, верить или нет, оттуда ли берут исток наши горести, впоследствии хлынувшие лавиной? Я не склонна к мистике, но с Диной возможно все…

В середине октября, после двух недель непроглядной серости, выглянуло солнышко, и все выжившие и неуснувшие вылезли на призыв его, пытаясь согреться в остывших лучах, умиляясь их рассеянной ласке и, уже привыкнув к полумраку, щурились заспанно, осоловело.

Мы вчетвером, я с мужем и Динь-Дени, гуляли в Липово и, решив дойти до Соснового Бора, забрели на Устьинский мыс – крайне неприятное место. Шли вдоль увитых колючей проволокой заборов НИИ оптико-электронного приборостроения, с недоброжелательными вывесками «Стой! Стреляют!», продирались сквозь непроходимые, высотой с человеческий рост, шиповниковые дебри, оскальзывались на каменистой почве, поросшей крапивой, и проваливались в спрессованные залежи высохших водорослей.

В придачу ко всему, средь тихого, ясного дня невесть откуда налетел пронизывающий ветрище, и солнце пропало за свинцовыми тучами, сыплющими острыми крупинками града – вовсе не манна небесная.

Но Дина с упорством первопроходца-полярника вела нас на самую оконечность мыса. Мы уговаривали ее вернуться, даже Денис ныл и скулил, но все без толку. Оставалось, собрав волю в кулак и уповая на близкий финиш, следовать за нашей проводницей.

Предчувствовала ли она, знала ли, что мы увидим? Стоило ли соглашаться с ее словами о случайности находки? С Диной ни в чем нельзя быть уверенным, но в тот момент она казалась ошарашенной не меньше моего.

На треугольном выступе, окруженном бушующим морем и на сотни метров окаймленном причудливо разбросанными, огромными, древними, белыми от птичьего помета валунами, посредине гущи травы и осоки, образуя крест с линией горизонта, возвышался столб из отесанного бревна, а венчал его лошадиный череп.

Мертвая конская голова таращилась на нас пустыми глазницами, свирепо сжав резцы и ехидно скалясь задними зубами, без ноздрей, с остроконечной, как жало, носовой костью – омерзительное, адово зрелище. Бревно оплетали разноцветные ленточки, трепеща на ветру, они извивались змеями и тянулись к нам.

Не отличаюсь боязливостью и истеричностью, большинство людей ошибочно полагают, будто я выдержанный, уравновешенный, отстраненный, едва ли не апатичный флегматик и не замечают присущей мне нервозности. Ума не приложу, что тогда сталось с моим рассудком и самообладанием: дико закричав, я упала на колени, и, закрыв лицо ладонями, зашлась в разнузданных бабских рыданиях, с воем, стонами, оханьем и причитаниями. Позор, да и только!

Когда я очнулась, Николай прижимал меня к груди, Денис поглаживал мой локоть и бормотал утешения, а Дина, сделавшись очень странной, противоестественной, посторонней, стояла, подбоченившись, вперив в нас оценивающий, надменный взгляд и кривя рот. Внезапно она расхохоталась, подбежала к столбу и, отцепив от него ленту красного цвета, принялась скакать и крутить ею, как художественная гимнастка.

- А Светик наша с приветиком! Прекращай задвиги, милая, успокойся! Эка невидаль, всего-навсего чернокнижное майское дерево, череп взамен венка водрузили, насмотрелся народ ужастиков. Зачем переживать? Всех перепугала, глупый-преглупый Светлячок, трусишка! - восклицала Дина, грубая, злая, незнакомая.

- Верно, Светуля-красотуля, что за малодушие? - поддакнул Николай, беря меня за плечи и встряхивая. - Тот, кто соорудил сей аттракцион, и не рассчитывал, что он будет иметь у тебя такой успех. Детишки дурью маются, а ты от страха обмираешь. Ну? Что ты?

- Да уж! - я через силу усмехнулась и встретилась глазами с Денисом.

Смертельно бледный, с безумно расширившимися зрачками и с бисером пота над стиснутыми губами, он обреченно взирал на расшалившуюся Динку.

- Дина, прошу тебя, не прикасайся к этой гадости! – Денис с трудом вышел из оцепенения и попытался вырвать ленту из ее рук.

- Догони! Догони! А вот и не поймаешь! Не поймаешь! – веселилась та, бегая возле нас.

- Динка попалась, оторва! Держи ее, Денька! Эх, чертенята, Динь-Дени! - мой муж, смеясь, ухватил ее поперек туловища и потащил к Денису.

Дина верещала, выкручивалась, брыкалась и даже пробывала кусаться. В какой-то миг она развернулась лицом к Николаю, и резко, словно собираясь удавить, намотала красную дрянь вокруг его горла.

Он отпустил девчонку, постоял, ошеломленно озираясь, и неожиданно, к моему великому ужасу и отвращению, вместо того чтобы скинуть ленту, тщательно расправил ее и повязал бантом на своей шее.

- Вылитый кот Леопольд, - восхитилась Динка.

- Ребята, давайте жить дружно! – польщенно раскланялся Николай.

- Идиоты, - прорычал Денис, сорвал с него бант, с треском растерзал на лоскуты, скомкав, зашвырнул их в заросли и разразился чудовищной, непечатной бранью.

Поразившись Денискиному поведению, я позабыла и о шесте, и о Дининых аномалиях. Сложно было представить такого человека не то, что злым, но и элементарно сердитым. Если бы до того дня меня спросили: как выглядит яростный Дэн? Я бы ответила: да никак не выглядит, это нереально! Но, оказывается, и его возможно довести до бешенства. Эх, Динка-Динка…

В тот день в нашей компании впервые появился алкоголь. Николай, желая снять напряжение, заволок нас в лучший ресторан Соснового Бора, заказал элитные виски и шампанское, а к ним фирменные блюда и деликатесы.

Дина, игнорируя мои и Дэновы увещевания, практически не притрагиваясь к еде, бокал за бокалом пила шампанское, а затем переключилась на виски. Пошла в дамскую комнату, возвратилась оттуда с оброненной кем-то пачкой «Парламента» и начала безостановочно курить, с томным видом пуская кольца дыма и провожая их пьяным взором.

Вскоре ей стало плохо и по дороге домой несколько раз стошнило, в связи с чем таксист получил от моего мужа немыслимо щедрые чаевые, которых хватило бы не только на чистку салона, но и на его полную замену.

- Вообще-то она непьющая и некурящая. Так, по мелочи. Иногда балуется, - оправдывался взъерошенный Денис, уложив Дину в гостевой спальне, - не понимаю, что на нее нашло.

- Как утверждал Платон: «Никакое тело не может быть столь крепким, чтобы вино не могло повредить его». С кем не случалось? И я по молодости Бахуса шибко уважал, особенно с восемнадцати до двадцати трех лет. Потом судьба шуганула и уму-разуму научила… Чувство меры, оно с возрастом и с опытом приходит. Да-а, однако. А в те годы такое вытворял, что зазорно вспоминать. А самое стыдное, что многого и не помню вовсе. Я тут, под Выборгом, на Высоцком острове чудил. Старожилов небось до сих пор жуть берет. Гм… Дружбан мой, теперь бывший, постарше и совсем безбашенный, это все он, алкаш. А я на кореша глядючи. Пока двадцать пять годков не исполнилось, умишка как у пятилетнего салажонка было. Озорничал, видите ли, - поведал хмельной, вследствие чего излишне словоохотливый и косноязычный Николай.

Прежде мне не доводилось слышать от него подобных признаний, но изумляться уже не оставалось сил - от тревог, усталости и шампанского у меня разыгралась нестерпимая мигрень. Пренебрегши душем, я приняла обезболивающее, завалилась в постель и проснулась лишь в двенадцать часов дня.