Джампа Лума – Динь-День (страница 8)

Я поразилась Дининой формулировке, ведь сама изобрела аналогичную вскоре после замужества, но опасалась применять ее публично, прятала в мыслях, не облекая в речь.

Коля пришел в еще больше восхищение от Динки, в очередной раз оправдавшей свое звание «чертовой вольницы», и присовокупил к Денискину доходу все возможные и невозможные коэффициенты, доплаты и премии.

Так неожиданно получилось, что мой несклонный к щедрости супруг стал содержать нас троих. Ах да, вдобавок и Динь-Деневских кошек, как я посмела забыть про незабываемых черно-белых бестий.

Я была весьма признательна Николаю и всячески старалась выразить свою благодарность. Как-то по завершении виртуозно исполненного мной супружеского долга, он, блаженно растянувшись на смятых простынях, мечтательно разоткровенничался:

- К твоему сведению, Женуля-Светуля-Красотуля, ты оказалась лучше, чем я надеялся, женясь на тебе. Прекрасный маленький Светлячок, осветивший мой тернистый путь любовью и уютом. И всех очаровывает твое сияние, с помощью него, мы и Динь-Деней в друзья умыкнули.

- Я рада, что ты им рад, - улыбнулась я, целуя его в плечо, на котором покоилась моя голова.

- Более чем! Общаясь с нашими юнцами, я сам помолодел лет на двадцать. В отцы им гожусь, а по факту будто ровесник. Молодость – состояние души, здоровье тела проистекает из бодрости духа. Эх, славно-то как! Я живу полной жизнью, люблю и наслаждаюсь самой чудесной женщиной в мире, - он вновь заключил меня в страстные объятия.

Уснули мы только под утро, а разбудил меня свет солнечного дня и удивленное бормотанье Николая:

- Как же так?.. Ума не приложу… Неужели?.. Невероятно…

Он разговаривал во сне, хмурясь как-то по-детски, подобно раздосадованному ребенку, лишенному сладкого или поставленному в угол.

- Что тебе приснилось, какая невероятность тебя обескуражила? – спросила я, когда он открыл глаза.

- Я болтал во сне?

- Да, ты казался озадаченным.

- Озадаченным? Нет, наоборот, сегодняшнее сновидение хорошее, прямо-таки отличное, исключительно красочное и интересное. Сперва я куда-то провалился и долго падал, пока не разбился насмерть…

- Что же хорошего? Жуть!

- Нет-нет, все обернулось благополучно. Я погиб намертво, а затем начал оживать. Странное ощущение, непередаваемое, словно все органы чувств рубильником отключили, а потом по одному заново включают. Прежде всего вернулось сознание. Я что-то различал, но не идентифицировал, ничего не соображал. Немного погодя постиг формы предметов, освещение, звуки, запахи. Ощутил, что жарко и хочется пить, и что постель моя очень жесткая, но ни встать, ни пошевелиться не мог. Тогда мне представился лесной ручей, глубокий, широкий, чистый-чистый, прозрачный, на дне золотистый песочек и камешки круглые – все видать, а по берегам заросли папоротника и мягкого мха. Я, используя силу воли, очутился посередине потока - лежу на спине, а течение меня как листок на себе несет, даже грести не нужно. Замечательно! И знаю, что не утону и приплыву именно туда, куда требуется. А небо синее-синее, солнце лучами щурится, деревья надо мной склоняются, листва на них сочная, летняя, светом напоенная, и птицы на все лады щебечут.

- Загадочный сон, но неплохой. А дальше что?

- На ручье попал я в реку, а на реке в море - бескрайнее, сверкающее, волны ласковые, с веселыми барашками. Дыша, качало меня море на груди своей, как мать дитя на руках баюкает, и пело, и улыбалось счастливо. Вдруг вижу: по солнечной дорожке яхта белопарусная движется, а на палубе ты и Динь-Дени. Ох, уж эти Динь-Дени, как всегда: они же не ходят, а скачут - воробьи воробьями. Захлопотали вы все, обрадовались мне. Скинули веревочную лестницу, подняли к себе и принялись наперебой рассказывать. А вот что, я не припомню – проснулся и запамятовал, вроде как про лето, что оно было, или что будет… Нет, вылетело из головы.

- А может, что оно уже есть? И тебе следует проводить его с нами, а не на работе? – привычно заканючила я, жмурясь на яркий дневной свет, льющийся из незашторенного окна.

Да, лето правило бал, и мы, я и Динь-Дени, совершенно свободная троица, походничали напропалую. Целыми сутками, невзирая на погоду, под луной и дождями, не боясь получать благословение от сверхгрозных гроз. Мы жили магией рассветов и закатов, белых ночей и туманов, зноя и ливневых ураганов, радуги, солнечного блеска, звездного неба и зарниц. Всецело, и телом, и душой, пропитались солнцем, нега его тепла цветочным медом растворилась в нашей крови, струилась, бурлила под загорелой кожей.

Прости меня, Дина, девочка моя драгоценная, все так переменилось с тех пор, и прошлое кажется нереальным сном. В суете времени настоящего я предаю тебя, саму себя и свое право на то далекое, минувшее счастье - оно больше не принадлежит мне.

Сейчас я часто злюсь на ту «я», сделавшуюся чужой, на Дениса, на тебя, на Николая. Более того, обвиняю в чем-то, выношу приговоры. А тогда трудно было представить кого-либо дружнее нас. Помнишь, единственное, о чем мы спорили - «куда рвануть?»

Денис предпочитал наш родной Выборг, средневековый, сказочный, самый романтичный город Ингерманландии. А еще Высоцк (Тронгзунд, Уурас), Балтийское (Ниеменкюлю), Вязы (Путус), Манолу, Приморск (Койвисто), славящиеся лучшими сосновыми борами и небывало валунистой почвой, он знал все уголки и тропинки тех окрестностей, вплоть до совсем непроходимых, муравьиных, легко прыгая с камня на камень там, где другой не отважился бы пройти.

Дине нравилось выбираться на пресноводное питерское побережье: в Комарово (Келломяки), Репино (Куоккала), Солнечное (Оллила) и Сестрорецк. Дивные места, но на мой взгляд скучные: ни кораблей, ни лебедей, и цапли подбираются к ним не ближе Молодежного (Метсякюли, Мариоки). А худшая их беда – световое загрязнение от прибрежных зданий и дорожных фонарей, ночью они безбожно слепят - вульгарные, пытаются затмить собой звезды. Дина, что же хорошего в электрическом свете излишне курортных зон? Ведь ночная вода и песок и так дают достаточное количество освещения, чтобы гулять с комфортом, даже в новолуние.

Но зато как ты отплясывала сальсу под музыку тамошних ресторанчиков и кафешек! Однажды мы случайно набрели на фестиваль латина, организованный на взморье возле квартала «Светлый мир Внутри». Ты бросилась в толпу выступавших конкурсантов, Денис за тобой, и вы, под овацию публики, заняли первое место.

Уношусь в пережитое и вижу тот августовский закат и грандиозную золотую синь прогретого жарким солнцем небосвода. Север скрыт за темным, благоухающим сосновой хвоей лесом, восток сизо-голубой, над розовеющим югом распростерли крылья причудливые облака, а ультрамариновый запад пламенеет, горит в вулканической магме.

Томное море предвкушает полуночное волшебство, когда над ним раскинется океан фантастического, мерцающего бриллиантовой россыпью неба, дыхание воды сольется с дыханием Вселенной, и каждые пятнадцать минут одна из звезд будет спрыгивать прямо в наши ликующие, широко распахнутые глаза.

Наслаждаясь прохладой вечернего бриза, вы с Дэном застыли в трепетном па у кромки набегающих волн, ваши фигуры на фоне лавовых сфер кажутся черными силуэтами. Несколько мгновений длиною в роман – в шедевр о любви! И вы, взметнувшись, невесомые, отвергая все физические законы, сокрушая представления о бренности человеческих тел, неподвластные ничему обыденному, признающие лишь гармонию и грацию – кружитесь-кружитесь-кружитесь! Дина взлетает, гибкая, страстная, и Денис, устремившись за ней в поддержке, обвивает ее тело руками, приникает губами к тонким, изящным девичьим стопам.

Все аплодируют вам в такт зажигательным ритмам, ребятня беснуется от восторга, и даже я, у которой танцы обычно вызывают паралич, невольно покачиваю бедрами и переступаю босыми ногами по мокрому песку.

Дине льстило внимание зрителей, она обожала оказываться на виду и тешиться в лучах славы, нет ничего удивительного в том, что она избрала многолюдные и шумные берега.

А я, благодаря Динь-Деням, открыла для себя южное побережье Финского залива, проникнувшись особой приязнью к Липово, Ручьям и Сосновому Бору, к необычайной, целительной соли их балтийских течений и изумительно белым пескам, нежным как шелк, пудрово мягким, не испорченным коварными острыми камушками - я могла гулять по ним бесконечно.

Странно, но я не приезжала сюда до знакомства с Динь-Денями, наверно оттого, что до недавнего времени здешние красоты числились закрытыми для посещения без специального пропуска, да и нынче при следовании через Лебяжье у вас потребуют паспорт – тут базируется бригада оперативного назначения и пограничных войск. Как же Дина доводила бедных парнишек-пограничников, строя глазки и умоляя рассказать, близко ли заграница, долго ли идти до Эстонии или плыть до Финляндии, и станут ли они стрелять если она погребет за кордон? Солдаты краснели, потели и радостно-глупо улыбались в ответ, ничуть не думая осадить нашу хулиганку.

Липово – моя душа, и коль прошлые жизни существуют, то, какая-то из них, несомненно, связана для меня с сей деревенькой, причем счастливейшая. Да, не иначе как жила я там рыбаком - подданным великого царства волн, песков, дюн и лесов, свободным, как чайка, окрыленным, словно морской ветер, вдохновленным отшельником, не ведающим слепоты, тесноты, злобы и обреченности суетного мира, прозванного цивилизацией. Тогда я считала небо надежной крышей над головой, и все, что есть под солнцем и луной, было мне уютно и дорого. Уплывала я на своем суденышке далеко-далеко от людей, а кто-то единственный, безмерно любимый, но позабытый, ждал меня на берегу. И сейчас, в теперешнем перерождении, силюсь я вспомнить его и себя прежнюю, гадаю об утраченном, о событиях, канувших в омут памяти, и не на дне его сокрытых, а под непрошибаемым дном, в недрах неведомых. Только изредка на поверхности водоворота чувств и мыслей появляются миражи тех очертаний, звуков, запахов, и озноб пробирает на палящем солнцепеке, а в разгар январской стужи охватывает жар. Как не верить в предыдущие воплощения? Все исхожено мной в Кандикюле-Липово-Ручьях-Устье еще до обретения имеющейся оболочки, это не фантазия, а твердое, многократно доказанное знание.