Джампа Лума – Динь-День (страница 2)

Сколько веков прошло, сколько эпох, сколько жизней? Неужели существовали какие-то первые, изначальные времена, когда крупа заварившейся впоследствии каши была всего-навсего невинными зернами в амбаре судьбы?

А сошлись мы с Николаем не на работе, не в гостях, не на выставке и не в театре, как поступают нормальные люди. Мы с ним познакомились в такси.

Истекала последняя неделя октября, приближалась беспросветная серость-сырость, и, пока убранство золотой осени не обратилось в гниль и прах, я бросила все и рванула в Приморск. Туда, где до того бывала лишь единожды, жарким летом, так же презрев все неотложные дела и на целый день уехав в приморское путешествие к протяженным пляжам Койвисто, к его чистейшим волнам, солоноватым, сине-зеленым – морским. Туда, где на исполинских прибрежных валунах белеют чайки. А на фоне дремучих, черных лесов, густо покрывающих весь архипелаг Березовых островов, скользят белые парусники. Бьёрке, Тиуринсаари, Пийсаари – Большой, Западный и Северный Березовые острова – отрешенно служат они бессменными дозорными Бьёркезунда, величественно наблюдая за движущимися в проходах между ними течениями балтийских вод, за годами, стекающимися в века, за кораблями и рыбачьими лодками, за шикарными яхтами и утлыми суденышками.

Погода в тот знаменательный день выдалась чудесная, солнечная - второе, предноябрьское, листопадное бабье лето явилось во всей своей нежданной, чарующей красе. Я шла, шурша роскошными лесными коврами: охра, злато, шафран, янтарь, гранаты и рубины – осень, не жалея, кидала драгоценности прямо под ноги своим почитателям.

Я гуляла по остывшим, затвердевшим береговым пескам, то и дело смахивала с лица серебряные паутинки странствующих паучков, слушала вкрадчивую, ласковую песню прибоя. И догулялась до того, что опоздала на шестичасовую электричку, ждать следующую не имело смысла, она отправлялась после девяти и следовала только до Выборга. Пришлось плестись на автобусную остановку, но оказалось, что по случаю воскресного дня автобусов в ближайшие три часа тоже не предвиделось.

С заходом солнца резко похолодало, думалось, что вот-вот пойдет снег. Уставшая, замерзшая, с гудящими ногами и первыми признаками простуженности, я едва не плакала – надо же было так безвыходно застрять на краю земли. А на утро мне предстояло вести открытый урок, он начинался ни свет ни заря – в половину девятого, и на него планировало явиться все руководство школы. Что же делать?! В отчаянии я замахала рукой проезжавшему такси, не особо задумываясь о том, что денег на него у меня не хватит.

В салоне уже сидел пассажир – мой будущий муж Николай, он не смог проехать мимо одинокой девичьей фигурки, погибающим мотыльком мечущейся в тусклом свете придорожного фонаря, сжалился и велел водителю притормозить.

Трехсотлетняя, отжившая, отравленная тоской и страхом перед неизбежностью немощи и смерти, с развивающимися на ветру, выбившимися из-под капюшона космами – я чувствовала себя отвергнутой богом и непринятой дьяволом каргой, а Николай увидел во мне юную фею. Он довез меня за свой счет до самой парадной, всю дорогу развлекал остротами и байками, обаял-очаровал и на прощание попросил номер телефона. Спустя два года состоялась наша свадьба. Ах, если бы я не потащилась в тот день в Приморск, кабы не ехало то такси…

Николай постоянно пользовался услугами такси. Когда-то давно у него была своя машина, но однажды он попал на ней в крупное ДТП. Жуткое, трагическое стечение обстоятельств. Фура, не справившаяся с управлением, поволокла за собой мужнину легковушку. Николай зацепил другой автомобиль, в результате чего тот закрутился и рухнул в обрыв. В разбившейся машине находилась семья: родители и двое ребятишек, дети умерли сразу, отец - в больнице, а мать через несколько месяцев наложила на себя руки, спрыгнув с крыши двадцатиэтажного дома. Колю признали невиновным в аварии, но он до сих пор клянет себя и за руль больше не садится.

Что ж, нет машины и не надо, так я поняла, выйдя замуж – ведь есть такси и деньги есть. Они избавят вас от общественного транспорта, от муравьиных потоков людей, где чужое легкое прикосновение подобно грубому тычку. Зеленый огонек всегда с готовностью примчится на ваш зов, вызволит в любое время, подберет на всякой обочине, подмигнет и умчит, куда пожелаете.

Быстро привыкнув к тому, что раньше казалось мне запредельной роскошью, я научилась быть обеспеченной, любимой женой своего возлюбленного мужа, мне без труда далась премудрость жизни в удовольствие. Мы были счастливы! Честно. Я вспоминаю свою будущую жизнь, нашу с мужем совместную, будущую жизнь, до которой мы так и не дожили, закрываю глаза и вижу ее. Это больно и сладко, когда-нибудь напишу про нее грустную сказку для взрослых, легенду о несбывшейся семейной идиллии, о смерти такой, чтобы непременно в один день и от долгой, здоровой старости, и о том, что ничто не властно над настоящей любовью.

Вот мы – красивые старики, вечно влюбленные друг в друга, бредем по прогретому июльским солнцепеком Выборгу, над нами стремительно проносятся ласточки, мы заходим в тенистый, засаженный цветами двор, и часы на колокольне Старого кафедрального собора бьют шесть вечера, значит скоро к нам приедет красавица-умница внучка. Она наша гордость, вся в дочку, защищает кандидатскую диссертацию, тоже станет профессором исторических наук.

Николай берет меня за руку и, щекоча своими по-прежнему пышными, но уже седыми усами, целует в ладонь. Его губы нежные, теплые, я чувствую, как они улыбаются.

Слыша его дыхание сердцем и кожей, я понимаю, что мы даже дышим в унисон – еще бы, столько лет вместе. Прохожие любуются нами, мы пара достойная подражания, наша старость пахнет лавандой и булочками с ванилью, а не нафталином и лекарствами. И хотя руки моего возлюбленного мужа покрыты возрастными пятнами, но они все так же сильны, а глаза, окруженные морщинками, - молодые, с обожаемым мной, лукавым, искрящимся светом.

Неужели этого, так явственно увиденного мной, нет, не было и не будет? А может, оно есть и есть там, где ему и положено быть, но я случайно оказалась в иной, неправильной, тошной, словно в горячечном бреду выдуманной реальности, сгинула в искаженных времени и пространстве? Я не знаю, куда делось наше прекрасное будущее, но прошлое осталось в прошлом…

В прошлом, до Динь-Деней, мы с мужем жили очень уединенно, нам хватало компании друг дружки, а недостаток общения супруг компенсировал в бизнесе. Сменные приходящие женщины прибирались, гладили белье и стряпали, я занималась дизайном наших апартаментов и бездельничала. Гуляла по булыжным мостовым, по узеньким мощеным тротуарам, вдоль древних стен, погружаясь в историю, растворяясь в ней и забывая саму себя. Я пребывала в «Моем отдохновении» - в парке Монрепо, там самые эпические валуны, самые зеленые сосны, самая синяя вода залива и самое голубое небо, а капелла на острове Людвигштайн фантасмагорична, как облака того неба.

Я изучала Выборг - каждый его уголок, гуляла-гуляла-гуляла, могла выйти на рассвете, а вернуться к полуночи. Николай привык к моим исчезновениям и перестал им удивляться. Я возвращалась домой, откликаясь не на его банальные мобильные звонки, а на вековой призыв городской Часовой башни, слышный отовсюду, даже сейчас, через все расстояния и времена.

И вот там-то, под часами, собирающимися пробить не то семь, не то восемь вечера, я и набрела на Дину с Денисом - Динь-Деней.

Ах, Дина-Динка! С сатанинским визгом и хохотом, она стремглав катилась на самокате по булыжникам улицы Водной Заставы – почти отвесному, сорокапятиградусному спуску Ваттенпортсгатан, чуть не сбив и до жути перепугав меня, поднимавшуюся к лавке на Крепостной улице.

Сумасшедшая, чертова вольница, потом она призналась, что хотела таким образом отомстить за мой неодобрительный, как ей показалось, взгляд на ее костюм.

Дина промчалась мимо, а Денис бежал за ней, мне навстречу, не замечая ничего и никого кроме нее. На его лице читалось тревожное волнение и такое обожание, что я испытала зависть к нахальной девице и досаду за себя и всех остальных женщин, которым не дано вызывать у мужчин столь сильные чувства.

Но, как известно, бог шельму метит, не вписавшись в поворот, самокат врезался в поребрик и развалился на части. Слетевшая с него Дина упала, в кровь разодрав ладони, локти и коленки, что, как ни странно, привело ее в полный восторг и вызвало новый припадок веселья.

Проказница владела даром покорять любые сердца, и вот уже я, подобно Денису, простив не только эту, но и все грядущие выходки, спешила к ней, на ходу доставая из рюкзачка перекись и пластырь.

Как не верить в судьбу? Угораздило же мужа именно в то утро уронить чашку с кофе и глубоко порезаться, схватившись за осколок. Выяснилось, что у нас в доме нет даже элементарного бинта, да, собственно говоря, вообще никаких медикаментов нет, помимо моих противозачаточных пилюль. Пришлось мне зайти в аптеку, а по дороге к дому натолкнуться на Динь-Деней. Да уж, подсуропила счастьица разбитая чашечка, ничего не скажешь, и кто придумал такую примету?

- Хо! Перекись ни к чему, все глупости! Но спасибо, вы – святая! А вы всегда с собой целую аптечку таскаете? Не обижайтесь. Вы мне очень-очень понравились, не сразу, но зато от носика до кончика хвоста, и наоборот от хвостика до пяточек. Ай!!! Черт! Щиплет же! Ха-ха-хо! Ой! Йо-йо! – заливалась Дина, отпихиваясь от меня и Дениса, скачущих вокруг нее, орошающих ее ранения антисептиком и вопрошающих, не сломала ли она себе что-нибудь.