Дж. Уорд – Воскрешенный любовник (страница 37)

— Да, и мне не жаль.

Эрика вскинула бровь.

— Ну, если бы у тебя была совесть, ты в принципе не стал бы воровать, да?

— Это как посмотреть.

Когда он замолчал, Эрика покачала головой.

— Мы можем перестать ходить вокруг да около? Я измотана и сбита с толку, и учитывая, что я всё равно ничего не запомню, ты мог бы и пооткровенничать. Ты сейчас словно вешаешь трубку, не оставив голосовое сообщение. Или стираешь ранее напечатанный текст. — Она потирала виски. — Что я несу. У меня всегда хреново с метафорами.

— Ну, технически, первое — это метафора.

Эрика посмотрела на него.

— Серьёзно, мне сейчас хочется тебя послать к чёрту.

— И я тебя не виню.

— Для Стрэнка и Уайт[46] нет места в этом гараже.

— Стрэнка и кого? — он махнул рукой. — Подожди, я знаю. Это из подсказки к кроссворду в «Нью-Йорк Таймз» на прошлой неделе.

— В четверг.

— Да, тот выпуск. — Он улыбнулся. — Ты тоже его решала?

— Я всегда прокастинирую по четвергам. Мне сложно себя преодолеть.

— Мне приходится решать их карандашом. Мои кузены делают это ручкой, а это ужас как неудобно. Каждое утро нам доставляют двенадцать газет, потому что только так можно провести Первую Трапезу, не поубивав друг друга.

Она вскинула брови.

— Ты живёшь с дюжиной родственников?

— Мы не кровные родственники.

— Значит, это что-то вроде мафиозной семьи?

— Нет.

Она сосредоточила взгляд на его горле. Линия бледнела также быстро, как и следы от ожогов, и, наблюдая, как Бальтазар исцеляется, в её голове мелькнула мысль, что он отличался от неё, и не потому, что был мужчиной.

Или… очень мускулистым.

А потом Эрика заговорила, удивив саму себя:

— Я никогда так не боялась в жизни, не считая ночи на двадцать четвёртое июля четырнадцать лет назад.

— Боже, Эрика, мне очень жаль…

Когда он потянулся к её руке, она отодвинула её в сторону.

— Ты должен перестать жалеть меня. Вместо этого ты должен сделать то, ну, что должен… — она указала на свою макушку. — А потом отправить меня домой. Я как-нибудь разберусь, видит Бог, до этого справлялась. К тому же, если одна из тех теней придёт за мной? — Эрика покачала головой. — Мне крышка, и неважно, знаю я о них или нет.

Не верилось, что она так спокойно рассуждала об этом. Но разве у нее был другой выбор.

— Я хочу защитить тебя.

Эрика окинула его взглядом… и не собиралась демонстративно проходиться по нему с головы до пят. Но, во-первых, она помнила как он бился с тенью и что это было, и, будучи обученным приемам самозащиты, у него также был опыт. А во-вторых…

Ну, вид был чертовски впечатляющий. Начиная с его выпуклых грудных мышц до налитых бицепсов и восьми кубиков пресса, словно он делает по утрам десять тысяч сит-апов перед тем как съесть протеиновый батончик…

— Я знаю, ты хочешь обеспечить мою безопасность, — сказала она тихо. — Спасибо за это. Но грустная правда жизни состоит в том, что мы не всегда получаем то, что хотим. И, хэй, я так долго сражалась с несуществующими врагами. Кто знает… Может, я выстою в бою с тенью.

Глупые заявления. Ещё глупее считать, что они могут стать правдой. Она видела, что такое нападение сделало с мужчиной вроде Бальтазара, а в нём как минимум семьдесят пять фунтов мускул. Не меньше.

— Просто забери мои воспоминания, снова, — сказала ему Эрика. — И позволь жить своей жизнью, что бы меня ни ждало.

Бальтазар молчал какое-то время. Казалось, целую вечность.

А она просто сидела, как мешок с картошкой, как бы сказал её папа.

— Выученная беспомощность, — пробормотала Эрика.

Бальтазар встряхнулся.

— Что, прости?

— У меня в колледже психология шла профильным предметом. Выученная беспомощность — это неадаптивная модель поведения, когда человек считает, что нет причин и возможности влиять на свои действия. Это ведёт к неудачам в части решения проблем и провоцирует апатию. — Эрика вскинула вверх указательный палец. — Что интересно в моём случае — проблема не в том, что я не вижу причин и путей влияния на действия, скорее я не знаю, где лично моя модель поведения и в каком мире я функционирую. Так или иначе, поэтому я как зомби… И очень жаль, что я не могу переписать последнюю страницу своей жизни.

— «Роллинг Стоунс», — выпалил он.

— Что?

— Песня. Не могу вспомнить слова.

Мы точно говорим об одном и том же? — задумалась Эрика.

— Ты не можешь… всегда получать… то, что хоооочешь. — Он прокашлялся и пропел чуть громче: — Ты не можешь всегда получать то, что хооооочешь.

Когда он замолк, Эрика выдохнула:

— Вау. Ты…

— Совсем не умею петь.

— Да нет. Это правда…

— Ужасно. Правда, ужасно звучало. Будто медведь на ухо наступил. Пропел как кот по весне. Даже хуже глухого.

Эрика расплылась в улыбке. Потом рассмеялась.

— Я тоже не оперная певица.

— Обещаю больше не повторять.

— Да нет, зачем. — Она пожала плечами. — Приятно знать, что не всё в твоём теле идеально.

Он резко посмотрел на неё, и Эрика покраснела.

И тогда что-то изменилось между ними. Да, они всё также сидели на своём месте, он всё ещё приходил в себя… Боже, после того как перерезал себе горло… А она отходила от другого потрясения. Но что-то в воздухе между ними неуловимо поменялось.

И страха там точно не было.

Может, ей следовало держаться стратегии поедания сыра и простого общения? Потому что сексуальное напряжение между ними в эту секунду? Заявляло о сногсшибательном сексе на одну ночь, и, учитывая, что она и так сошла с ума… то не могла придумать, почему это — плохая идея.

Эрика снова посмотрела в его горячие, прикрытые ресницами глаза.

— Знаешь, какая ещё есть строчка в этой песне? — спросил Бальтазар низким голосом.

— В песне? — повторила она как попугая, не сводя глаз с его губ.

Бальтазар наклонился к ней, обдавая её запахом своего изумительного одеколона, который он умудрился нанести в какой-то момент, и поражая голыми мускулами.

— В последнем припеве есть строчка «Ты не можешь всегда получать то, что хочешь»…

Не делай этого, твердила рациональная её часть. Словно она заполняла какой-то бланк, не просто ознакомившись с вспыхнувшим между ними влечением, но и поставила галочку напротив вопроса, который он даже не озвучил…