Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 70)

Тем временем Гилипп собрал крупное войско из сицилийцев, прибавив к нему шестьсот пелопоннесских гоплитов, илотов и неодамодов, которые задержались из-за шторма, но все же добрались до Сицилии как раз вовремя, чтобы принять участие в новом нападении на афинян. Вызванная малярийными болотами болезнь продолжала снижать численность и боевой дух афинского войска, так что даже Никий смягчил свою позицию по поводу отступления. Он просил лишь о том, чтобы решение не принималось открытым голосованием, иначе враг может заранее узнать об их планах. Как мы видим, у афинян еще оставался путь к спасению, но тут в дело вмешались не то боги, не то судьба, не то случай.

ЗАТМЕНИЕ

Вечером 27 августа 413 г. до н. э., между 9:41 и 10:30 после захода солнца, произошло полное лунное затмение. Суеверное афинское войско было охвачено ужасом; все увидели в событии божественный знак, предостерегавший от немедленного отправления. Никий обратился к прорицателю, и тот посоветовал афинянам ждать, пока не пройдет «двадцать семь дней» (VII.50.4), и лишь затем отправляться в путь. Однако такая интерпретация затмения не была единственно возможной даже для людей легковерных. Филохор – историк, живший в III в. до н. э. и сам бывший провидцем, – давал другое толкование: «Это знамение отнюдь не дурное, а, напротив, даже благоприятное для убегающих, поскольку дела, совершаемые с опаской, должны быть скрыты и свет им помеха» (Плутарх, Никий 23.8). Полководец, замысливший отступить, мог бы и сам легко выдумать подобное объяснение и воспользоваться им в своих целях. Никий же безоговорочно согласился с тем, что знамение неблагополучно: он был уверен в том, что сами боги вмешались, чтобы подтвердить его точку зрения. Он «говорил, что и рассуждать нечего о том, чтобы двинуться с места раньше, как по прошествии двадцати семи дней» (VII.50.4).

Противнику стало известно о споре военачальников и о принятом ими решении остаться. Перебежчики рассказали сиракузянам о том, что афиняне планировали отплыть домой, но были задержаны лунным затмением. Чтобы воспрепятствовать их уходу, сиракузяне решили как можно скорее навязать им новое морское сражение в сиракузской гавани. Пока афиняне, следуя совету предсказателя, терпеливо ждали, сиракузяне обучали экипажи своих кораблей военной тактике. И все же первая их атака состоялась на суше. В ходе вылазки им удалось выманить группу афинских гоплитов и всадников за ворота укрепления, а затем разгромить ее, обратив в бегство. Главное нападение последовало на следующий день. Пока сухопутное войско атаковало афинские стены, сиракузский флот в количестве семидесяти шести трирем выступил против афинской стоянки. Афиняне вышли ему навстречу с восьмьюдесятью шестью кораблями.

Численное превосходство афинян позволило находившимся на правом краю кораблям Евримедонта растянуться вширь за пределы левого крыла сиракузян, так что он приказал выполнить охватывающий маневр, перипл. Он начал продвигаться на юг, в сторону той части залива, которая располагалась напротив Даскона, но при этом, пытаясь достичь максимальной скорости, оказался слишком близко к берегу. Еще до того, как он успел обогнуть край вражеской боевой линии, сиракузяне прорвались через корабли Менандра в центре афинского строя. Здесь коринфский наварх Пифен решил не преследовать бежавших перед ним афинян, а вместо этого повернул на юг и присоединился к атаке на Евримедонта. Сиракузянам удалось оттеснить правое крыло афинян назад к берегу, уничтожив семь кораблей и сразив самого Евримедонта. Это стало поворотным пунктом сражения. Весь афинский флот обратился в беспорядочное бегство и был прижат к берегу, и многие из находившихся на кораблях воинов покидали их за пределами частокола и далеко от своей защищенной стенами территории. Гилипп убивал отступавших афинян, когда они подводили свои корабли к берегу или пытались достичь его вплавь, а сиракузяне в море оттаскивали прочь брошенные экипажами триремы. Когда же воины Гилиппа попытались наскоком захватить афинский лагерь, они неожиданно наткнулись на отряд союзных афинянам этрусков, которые при участии самих афинян сумели спасти бóльшую часть кораблей. Но восемнадцать трирем вместе со всеми членами их команд все же были потеряны.

Сиракузяне установили трофеи в ознаменование одержанных ими побед на суше и на море. Точно так же поступили и афиняне, чувствовавшие, что имеют на это право после того, как отразили удар Гилиппа у морской стены, хотя выглядел этот жест довольно жалко. Афинское войско, расширенное за счет значительных подкреплений, потерпело серьезные поражения как на суше, так и на море. По мнению Фукидида, афиняне просчитались в двух ключевых моментах: они недооценили мощь Сиракуз в кораблях и в коннице, а также не учли того, что Сиракузы представляют собой демократическое государство, единство которого гораздо труднее подорвать изнутри. Было бы не совсем честно винить в бедственном положении афинян народное собрание, проголосовавшее за гигантские размеры экспедиционного корпуса и отправку подкреплений, ведь в обоих случаях афиняне следовали советам Никия. Точно так же неправильно возлагать на них ответственность за вторую ошибку, так как нет ни одного свидетельства, что они каким-либо образом рассчитывали на внутренний переворот или измену, которая предала бы Сиракузы в их руки. Это была личная идея одного Никия. Медля с окружением города и продолжая надеяться на изменников даже после того, как последний шанс победить таким образом исчез, он предопределил судьбу афинян, и они в конце концов поняли, что победа недостижима. «Если и прежде афиняне чувствовали себя в затруднительном положении, то гораздо больше затруднений для них было теперь, когда они были разбиты, чего не ожидали, и на море» (VII.55.2). Их последней надеждой оставалось бегство.

ГЛАВА 25

РАЗГРОМ И УНИЧТОЖЕНИЕ

(413 Г. ДО Н.Э.)

Ошеломительная морская победа в гавани вернула сиракузян к жизни, и отныне они были решительно настроены не только спасти собственный город, но и добиться полного уничтожения афинского экспедиционного корпуса и свободы для всех греков, находившихся под властью Афин. Эти великие свершения, полагали они, принесут их городу честь и славу, «и они будут возбуждать к себе в прочих людях и в потомстве великое удивление» (VII.56.2). Первым делом сиракузяне вознамерились запереть афинский флот в Большой гавани: они перегородили выход из нее поставленными на якорь триремами и другими судами, а затем вымостили их сверху досками и связали друг с другом железными цепями. И поскольку для возвращения домой афинянам требовались корабли, а единственный возможный путь к отступлению пролегал по морю, афиняне решили попытаться вырваться из гавани, какой бы пугающе сложной такая попытка ни казалась.

ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ НА МОРЕ

Теперь афиняне готовились биться за само свое существование. Это был уже не тот гордый щеголеватый флот, вышедший из Пирея как на регату, а разношерстное сборище, растерявшее весь свой новомодный лоск. На кораблях находилось множество гоплитов, метателей дротиков и лучников, способных сражаться в старинной манере, когда упор делался на обстрел противника стрелами и дротиками с последующим взятием его кораблей на абордаж и переходом врукопашную, а не на доведенную до совершенства тактику тарана, сделавшую афинян повелителями морей. Как средство против вражеских лобовых атак с использованием утолщенных носовых брусьев афиняне придумали «железные абордажные крюки» (VII.62.3), которые должны были удерживать атакующий корабль на месте, не давая ему отступить после того, как он врезался в нос афинского судна. Афиняне рассчитывали, что, сковав противника подобным способом и располагая немалым количеством пехотинцев, они смогут добиться преимущества в тесных водах гавани, где нельзя было применить более утонченную тактику. Однако изменники вновь предупредили врага о принятых афинянами мерах, поэтому сиракузяне обтянули носы и верхние части своих кораблей шкурами, чтобы крючья не могли за них зацепиться.

Никий остался руководить воинами на суше, но после того, как он произнес речь перед всем собравшимся на берегу войском, он прошел на лодке через весь афинский флот, поднявшись на каждую трирему и обратившись к каждому из корабельных командиров по имени, имени отца и названию рода. Он увещевал их, взывая к памяти предков и семейным чувствам. Подобно Периклу, он напомнил им о свободе, которую отечество даровало своим гражданам, и уже в собственной, менее возвышенной манере сказал им то, «о чем говорят люди в столь решительный момент, не заботясь о том, что иному могли показаться устаревшими такие речи, при всех случаях одинаковые: говорил о женах и детях, об отеческих богах – под влиянием наступающей паники люди громко взывают ко всему этому, считая это полезным» (VII.69.2). Конечно, Никий не обладал врожденным аристократизмом, интеллектуальной мощью и политическим мастерством Перикла, но его простые старомодные манеры и умение находить с воинами общий язык сами по себе были значимым достоинством в условиях афинской демократии.