Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 69)
Демосфен внимательно изучил ход всей предыдущей военной кампании афинян и пришел к выводу, что стремительное нападение и осада заставили бы сиракузян сдаться еще до того, как они успели призвать на помощь пелопоннесцев. С присущими ему прямотой и отвагой он вознамерился тотчас же исправить ситуацию. «Понимая, что и сам он при данных обстоятельствах наиболее всего страшен врагам в первый день, Демосфен решил возможно скорее и полнее воспользоваться тем смущением, которое в настоящий момент овладело войском сиракузян», и немедленно атаковать (VII.42.3).
Он был уверен в том, что его флот сможет блокировать город с моря. Важнейшей задачей было овладеть поперечной стеной сиракузян на Эпиполах, которая мешала полному окружению города с суши. Несмотря на то что подходы к вершинам Эпипол охранял грозный спартанский военачальник Гилипп, Демосфен был готов пойти на риск, ведь даже поражение выглядело предпочтительнее, чем пустая трата ресурсов и невозможность обезопасить собственных воинов. Если ему удастся захватить Эпиполы, он сможет разгромить Сиракузы и получит шанс подчинить всю Сицилию. В случае неудачи он отведет войско домой, чтобы продолжить борьбу позднее. Так или иначе война на Сицилии закончится, а основные силы афинского экспедиционного корпуса останутся в целости.
НОЧНОЕ НАПАДЕНИЕ НА ЭПИПОЛЫ
Первая прямая атака Демосфена на сиракузскую поперечную стену на Эпиполах провалилась, показав, что при свете дня любое нападение обречено на неудачу. Несломленный и, как всегда, полный идей, он задумал дерзкое наступление ночью. В начале августа, пользуясь темнотой перед восходом луны, Демосфен во главе войска примерно из 10 000 гоплитов и такого же количества легковооруженных воинов подошел к проходу у Евриела на западном краю нагорья. Афиняне застали сиракузский гарнизон врасплох и овладели его укреплением. Беглецы разнесли весть о том, что крупные силы афинян уже находятся на возвышенности, но отборная стража сиракузян, первой пришедшая на помощь, была быстро рассеяна. Развивая успех, афиняне устремились вперед: передовой отряд расчищал путь, а другие поспешили к поперечной стене. Охранявшие стену сиракузяне бежали, позволив афинянам захватить и частично разрушить ее.
Гилипп и его воины, ошеломленные столь лихой и неожиданной тактикой, попытались задержать рвущихся вперед афинян, но были отброшены, после чего те направились дальше на восток. Но тут, стремясь воспользоваться замешательством противника, афиняне сами сломали строй и, столкнувшись с отрядом беотийских гоплитов, обратились в бегство. Это стало поворотным моментом битвы. Как только первый афинский отряд повернул обратно на запад, наступило всеобщее смятение. В тусклом свете луны продвигавшиеся вперед афиняне не могли уверенно определить, являются ли бегущие им навстречу воины друзьями или врагами. Эта проблема усугублялась тем, что стратеги не оставили у прохода людей, которые могли бы регулировать движение воинов. Когда разрозненные отряды поднялись на возвышенность, они обнаружили, что часть афинян, не встречая сопротивления, движется на восток, часть бегом отступает обратно к Евриелу, а остальные поднялись по проходу чуть ранее и пока никуда не шли. Никто не указывал новоприбывшим воинам, к какой группе им надлежит присоединиться.
Сиракузяне вносили свою лепту в сложившийся хаос, крича и подбадривая друг друга. Почувствовав победу, они с союзниками, которые тоже были дорийцами, вспомнили старый дорийский обычай и запели пеан. Их боевой клич, прогремевший из темноты, поверг афинян в ужас. Хотя основная часть их войска состояла из ионийцев, в него также входили значительные дорийские соединения, такие как аргосцы и керкиряне, которые подхватили собственные пеаны, неотличимые от вражеских. Это лишь прибавило афинянам страха, а отличить союзника от врага им стало еще труднее. «Наконец, когда распространилось общее смятение, многие части афинского войска наталкивались друг на друга, причем не только приходили в ужас, но вступали между собою врукопашную, друзья с друзьями, граждане с гражданами, и лишь с трудом расходились» (VII.44.7).
Никто с афинской стороны не был знаком с возвышенностью так же хорошо, как сиракузяне, а воины, которые только накануне прибыли вместе с Демосфеном и Евримедонтом, вообще ничего не знали об этой местности. В темноте, когда победа обернулась поражением, наступление – отступлением, а отступление – беспорядочным бегством, это неведение оказалось фатальным. Пытаясь спастись, многие афинские воины прыгали вниз со скал и разбивались насмерть, а многих других та же судьба, вероятно, постигла по случайности. Опытные воины из войска Никия в конце концов сумели отыскать путь к лагерю и укрыться в нем, но новички из подкрепления блуждали по окрестностям до восхода солнца, пока их не выследили и не перебили сиракузские всадники. Итогом всей атаки стало крупнейшее поражение афинян с самого начала похода: погибло от двух до 2500 воинов, а всякая надежда на быструю победу под Сиракузами испарилась.
ОТСТУПИТЬ ИЛИ ОСТАТЬСЯ?
Торжествующие сиракузяне занялись вербовкой дополнительных союзников на Сицилии для нападения на стены афинян, которое должно было принести окончательный триумф. Боевой дух афинян тем временем упал еще ниже. Помимо поражения в битве, их настроение подавляли малярия и дизентерия, распространившиеся из-за того, что афинский лагерь располагался в болотистой местности, и это в конце сицилийского лета. «Им самим их положение представлялось безнадежным» (VII.47.2). Демосфен высказывался за то, чтобы отправиться домой, пока у афинян еще сохранялось превосходство на море. «Для государства полезнее, говорил Демосфен, вести войну с неприятелем, укрепившимся в их собственной стране, нежели с сиракузянами, покорить которых уже не очень-то легко; с другой стороны, вообще неблагоразумно делать большие затраты на упорную осаду» (VII.47.4). Это был мудрый совет, ведь всем было ясно, что взять сиракузскую поперечную стену на Эпиполах нет никакой возможности, как нет и ни единого шанса на успешную осаду города. Не поступят из Афин и новые подкрепления. Пришло время подсчитывать убытки, не дожидаясь, пока удручающая неудача превратится в катастрофу.
Учитывая все это, Демосфен, вероятно, был удивлен, когда Никий с ним не согласился. Никий понимал, что положение афинян рискованно, но, при всех внутренних колебаниях, не хотел принимать окончательного решения об эвакуации, так как опасался, что враг узнает об этом и отрежет им путь домой. Кроме того, из своих собственных источников он узнал, что у противника дела обстоят еще хуже, чем у афинян, ведь более многочисленный афинский флот все еще мог препятствовать доставке припасов в Сиракузы по морю. Больше всего его обнадеживало сообщение о том, что часть сиракузян продолжает настаивать на сдаче города афинянам. Никий держал с ними связь, и они по-прежнему убеждали его стоять на своем.
Однако ни та ни другая причина не были достаточно убедительными. Даже в условиях разорванных морских коммуникаций сиракузяне могли получать снабжение по суше, а надежды на измену среди горожан были химерой. Желавшие сдаться не обладали достаточной поддержкой, и после недавних сиракузских побед вряд ли можно было ожидать, что их позиции усилятся. Прибытие Гонгила и Гилиппа поставило крест на любой реальной возможности капитуляции.
В разразившемся между афинскими стратегами споре Никий, подавив собственную неуверенность, доказывал необходимость остаться на Сицилии. Его основной довод был нацелен на опровержение тех весомых соображений финансового характера, которые привел Демосфен. Сиракузяне, утверждал Никий, находятся в еще более отчаянном положении. Расходы на содержание военного флота и множества нанятых ими воинов уже составили 2000 талантов из городской казны и вынуждали их брать в долг еще больше. Вскоре у них закончатся средства для оплаты своих наемников.
Без сомнения, деньги у сиракузян подходили к концу, но одержанные ими победы повышали доверие к ним со стороны кредиторов и вдохновляли союзников и не только на предоставление им всего необходимого для полного успеха. Кроме того, они все еще располагали частным имуществом граждан, которое в нынешних чрезвычайных условиях можно было бы частично изъять посредством налогообложения. Не будучи полностью изолированными с суши и с моря, Сиракузы могли держаться сколь угодно долго, а надежд на полную блокаду города афиняне больше не питали.
В заключение Никий раскрыл свои истинные мотивы: он боялся, что по возвращении в Афины его воины выступят против него и убедят собрание в том, что именно он является виновником неудачи. Они станут «кричать, что стратеги, подкупленные деньгами, оказались изменниками и ушли. Зная характер афинян, он поэтому предпочитает отважиться на свой страх на битву и погибнуть, если уж необходимо, от неприятеля, нежели погибнуть от афинян жертвою позорного и несправедливого обвинения» (VII.48.4).
Хотя Демосфен и Евримедонт возражали против решения Никия остаться, они оказались в меньшинстве после того, как Менандр и Евтидем – те двое, которых выбрали в помощники страдающему от болезни Никию, – поддержали своего авторитетного пожилого командира. Опираясь на них, Никий также отклонил выдвинутое Демосфеном и Евримедонтом компромиссное предложение, которое предусматривало перенос стоянки с болот в окрестностях Сиракуз в более здоровое и безопасное место у Фапса или Катаны. Оттуда афиняне могли бы совершать набеги на сицилийские поля и этим добывать себе средства к существованию. Кроме того, выйдя из сиракузской гавани, они получили бы возможность сражаться в открытом море, где новая тактика сиракузян стала бы бесполезной и где афиняне имели бы преимущество за счет собственных превосходных навыков и опыта. Вероятно, отказ Никия от этого плана объяснялся его опасениями, что после того, как войско поднимется на корабли и покинет сиракузскую гавань, удержать афинян на Сицилии будет уже нельзя.