Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 57)
ПЕРЕСМОТР РЕШЕНИЯ
Через несколько дней после первого собрания состоялось еще одно «по вопросу о том, каким образом возможно скорее нужно снарядить флот, а также для решения того, не требуется ли стратегам еще чего-либо для похода» (VI.8.3). Никий явился на заседание с намерением отвлечь его участников от обсуждения сил и средств, необходимых для военной кампании, и вместо этого заставить их еще раз задуматься над смыслом всего предприятия; по-видимому, он выступал первым. Предложение отозвать только что принятое собранием решение, не являясь строго незаконным, все же выглядело достаточно необычным и грозило целым рядом разнообразных юридических сложностей как для Никия, так и для председателя собрания, который удовлетворил его просьбу. Однако Никий был убежден, что ввиду важности вопроса игра стоит свеч, и призвал председателя стать «врачом государства, постановившего уже свое решение» (VI.14).
Никий представил столь мрачную оценку текущего дипломатического и военного положения Афин, что возникают серьезные вопросы относительно мудрости его политики, в рамках которой был заключен носящий его имя мир и последующий союз со Спартой. Афиняне, по его словам, не могли позволить себе нападение на Сиракузы, поскольку у них и без того хватало могущественных врагов на материке. Мирный договор существовал только на бумаге, ведь спартанцы были принуждены к нему силой и до сих пор оспаривали его условия, а некоторые их союзники просто отвергли его. В случае неудачи сицилийский поход не только ослабит Афины, но и привлечет на сторону Спарты дополнительные войска сицилийцев. Спартанцы только и ждут подходящего момента, чтобы нанести смертельный удар, пока афиняне по-прежнему восстанавливают свои силы. «Нечего стремиться к расширению нашего владычества, – эхом повторял он предостережение Перикла, – прежде чем не будет упрочено то, которое у нас уже есть» (VI.10.5). Он также напомнил собранию, что карфагеняне, более могучие, чем афиняне, так и не смогли завоевать Сицилию.
Сторонники похода, вероятно, очень серьезно отнеслись к просьбам сицилийских союзников, потому что Никий постарался всячески унизить и опорочить их как «варварский народ», из-за которого афиняне рискуют навлечь на себя беду, не получив никакой помощи взамен. Главным же аргументом на предыдущем собрании, судя по всему, была угроза со стороны Сиракуз, поэтому бóльшую часть своих усилий Никий сосредоточил на ее развенчании. Правда, те возражения, которые он смог привести, были поверхностны и неискренни. Так, он утверждал, что «сицилийцы… стали бы для нас еще менее опасны, если бы сиракузяне подчинили их своей власти… Теперь, в угоду лакедемонянам, пожалуй, может пойти на нас то или другое из сицилийских государств, но невероятно, чтобы тогда держава пошла войною на державу» (VI.11.2–3). Еще одним ложным утверждением Никия было то, что сицилийских греков удастся сдержать лучше всего, если афиняне вовсе не явятся на остров; если же поход состоится и потерпит неудачу, сицилийцы потеряют всякое уважение к могуществу Афин и охотно вступят в союз со спартанцами. Поэтому, заключил он свою речь, лучшим решением будет вообще отказаться от похода, а если это невозможно, афинянам следует ограничиться быстрой демонстрацией силы и сразу же вернуться домой.
Самым поразительным в речи Никия было то, что он ни разу не упомянул о каких-либо планах по захвату и присоединению острова. Вместо этого Никий обрушился с персональной критикой на главного архитектора всего замысла. Алкивиад, по его словам, был представителем молодого поколения, преисполненного опасных амбиций, и ради собственной славы и выгоды был готов поставить под угрозу всю державу.
Тот, кто стал мишенью этой атаки, выступил с ответной речью, и Фукидид, пользуясь случаем, дает ему яркую характеристику: «Настойчивее всех возбуждал к походу Алкивиад, сын Клиния. Он… добивался звания стратега и надеялся при этом завладеть Сицилией и Кархедоном[29], а вместе с тем в случае удачи поправить свои денежные дела и стяжать себе славу» (VI.15.2). Подобные желания вели к самым пагубным последствиям: «Это-то главным образом и привело позже афинское государство к гибели: большинство афинян испугались крайней распущенности Алкивиада в его личной жизни, его широких планов, в частности всего того, что он делал; афиняне, опасаясь стремлений Алкивиада к тирании, стали во враждебные к нему отношения. Хотя Алкивиад вел военные дела для государства прекрасно, но каждому гражданину в отдельности было в тягость его поведение. Афиняне поручили [Вероятно, нужно подразумевать главнокомандование.] другим лицам и быстро подорвали силы государства» (VI.15.3–4).
Алкивиад с гордостью отстаивал свой роскошный образ жизни, а также ту политику, результатом которой стала битва при Мантинее: «Без больших для вас опасностей и расходов я привлек на нашу сторону могущественнейшие государства Пелопоннеса и заставил лакедемонян при Мантинее решить свою судьбу в один день. Правда, из этого сражения они вышли победителями, но еще и теперь они не питают уверенности в своих силах» (VI.16).
В том, что касалось практических выгод от похода, Алкивиад был не менее пристрастен, чем его оппонент, но его доводы были лучше обоснованы. По его описанию, греческие города Сицилии были весьма переменчивы в своих воззрениях, а кроме того, им недоставало патриотической сплоченности. Он выразил уверенность в том, что с помощью дипломатии Афинам удастся привлечь на свою сторону их, а также варваров-сикулов, которые ненавидели сиракузян. Описывая ситуацию в материковой Греции, Алкивиад изобразил спартанцев не имеющими никаких надежд на успех и лишенными инициативы. Поскольку у них не было флота, способного бросить вызов гигантской афинской армаде, они не могли нанести Аттике более значительного ущерба, чем тот, что они причинили в ходе предыдущих вторжений. Только страшный разгром на море мог бы поколебать стратегическое равновесие не в пользу Афин, но в данный момент афинянам предстояло рискнуть лишь шестьюдесятью кораблями.
В продолжение своей речи Алкивиад особо отметил необходимость поддержать союзников: «Имеем ли мы разумное основание для того, чтобы отступить от этого предприятия или от подачи помощи тамошним нашим союзникам? Ведь мы заключили с ними клятвенный союз и потому обязаны помогать им» (VI.18.1). Затем он предложил новый взгляд на устройство Афин и их державы. По его мнению, просто для того, чтобы сохранить достигнутое, афинянам следовало проводить активную политику с опорой на своих союзников. «Мы приобрели власть, как приобретал ее всякий другой, благодаря тому, что энергично являлись на помощь каждому, просившему нас о ней, были ли то варвары или эллины» (VI.18.2). Переход к мирной политике сдержанных амбиций и установление произвольных пределов для своих владений были бы равносильны катастрофе.
После этого Алкивиад рассказал о том, какими он видит более глобальные цели сицилийского похода. Победа на Сицилии, настаивал он, даст афинянам власть над всей Грецией. На втором году войны Перикл уже выказывал подобные чувства, но он делал это для того, чтобы воодушевить «неразумно впавших в уныние» афинян на войну, в которой им нельзя было проиграть, а не для того, чтобы подтолкнуть их к новым завоеваниям.
Свою речь Алкивиад завершил тезисом, в котором проглядывает влияние софистов – тех преподавателей, которые обучали обеспеченную молодежь той эпохи риторике и прочим наукам и любили подчеркивать различие между миром природы и обычаями человеческого общества. Афины, говорил он, в отличие от некоторых других государств (он со всей очевидностью указывал на Спарту как на полную противоположность Афин), активны по самой своей природе и потому не могут позволить себе перейти к пассивной политике. Долгий период мира и бездеятельности притупит те самые качества и черты характера, которым город обязан своим величием, но еще более серьезными станут последствия противоестественного поведения. «Деятельное государство с переходом к бездействию гибнет очень скоро, и… наиболее обеспечено безопасное существование тех людей, которые в своей политике наименее уклоняются от существующих навыков и обычаев» (VI.18.7). Это был блестящий риторический прием, придавший налет консерватизма предприятию, которое, в сущности, являло собой дерзкое отступление от привычного образа действий.
Когда Никий увидел, что эта речь еще больше укрепила афинян в их рвении к походу, он решил оставить прежние доводы и прибегнуть к прямому обману, надеясь, что «ему удастся изменить их настроение указанием на ту громадную боевую подготовку, какая потребуется от них» (VI.19.2). Этот ход Никия напоминает уловку, которую он использовал в 425 г. до н. э., когда речь шла о спартанцах, запертых на Сфактерии. Тогда он, пытаясь одержать верх в споре с Клеоном, предложил тому стать командующим в расчете на то, что Клеон откажется и тем самым лишит себя поддержки со стороны афинян. На собрании 415 г. до н. э. намерением Никия было отрезвить афинян, заставив их оценить всю сложность предлагаемого предприятия, и, таким образом, подорвать доверие к Алкивиаду. В обоих случаях прием не сработал и его результаты были далеки от ожидаемых.