Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 59)

ОХОТА НА ВЕДЬМ

После того как армада благополучно отплыла, комиссия по расследованию жадно погрузилась в детали недавних обвинений. Тевкр – метек, ранее бежавший в Мегары, – вернулся в Афины и, пользуясь неприкосновенностью, дал сенсационные показания: он утверждал, что лично участвовал в пародийных мистериях и может указать на виновных в обезображивании герм. Он назвал одиннадцать человек, которые вместе с ним были задействованы в пародиях, и обвинил еще восемнадцать в нападении на статуи. Алкивиада не было ни в том ни в другом перечне. По приказу комиссии один из подозреваемых был арестован и казнен, остальным же удалось бежать.

Затем в деле о гермах выступил некто по имени Диоклид. Он рассказал, что во время прогулки, предпринятой им в ночь преступления, он при свете луны заметил, как в орхестре театра Диониса на южном склоне Акрополя собралось около трех сотен подозрительных людей. На следующее утро, сообразив, что эти люди, скорее всего, и были исполнителями совершённого преступления, он отправился к некоторым из тех, кого смог узнать, и попытался потребовать с них плату за свое молчание. Теперь же, так и не получив обещанных денег, Диоклид раскрыл личности сорока двух из них. В эту группу вошли два члена Совета и несколько богачей из аристократов. Обвинения Диоклида внушили афинянам страх перед всеобщим заговором олигархов против афинской демократии. Воцарившаяся паника была настолько велика, что Совет приостановил действие закона, запрещавшего применение к афинским гражданам пыток для получения показаний. Эту меру предложил Писандр, который полагал, что растянутые на колесе подозреваемые признаются быстрее. Обоим членам Совета удалось спастись от пыток: они пообещали предстать перед судом, после чего бежали в Мегары или Беотию. Затем к афинским границам подошло войско беотийцев. Это еще больше усилило смятение в городе, так как боязни переворота в интересах не то олигархии, не то тирании теперь сопутствовал страх перед изменой и вторжением чужеземцев.

В ту ночь афиняне надели свои доспехи и не смыкали глаз, Совет же ради собственной безопасности перешел на Акрополь. В знак благодарности афиняне удостоили осведомителя Диоклида венком героя и бесплатным обедом в пританее – честь, обычно полагавшаяся победителям Олимпийских игр, – но его слава была недолгой. Андокид, один из находившихся под стражей обвиняемых, который позднее станет знаменитым афинским оратором, также согласился дать показания. Совет гарантировал ему неприкосновенность, и он объявил, что гермы были обезображены членами его гетерии – политического клуба, собиравшегося за совместными трапезами. Он представил список виновных, каждый из которых присутствовал также и в списке Тевкра. Все они, за исключением четырех человек, которые сразу же бежали из города, либо уже были мертвы, либо находились в изгнании. После этого Совет еще раз допросил Диоклида, и он признался в том, что дал ложные показания, и указал, что действовал согласно наставлениям двоюродного брата Алкивиада – Алкивиада, сына Фега, – и еще одного человека. И тот и другой бежали. Пострадавшие от ложного доноса Диоклида были оправданы, а его самого казнили.

Афиняне успокоились, полагая, что дело о гермах получило удовлетворительное разъяснение, а сами они избавились от «многих бед и опасностей» (Андокид, О мистериях, 66)[31]. Преступниками, как выяснилось, была лишь небольшая группа людей, члены одной-единственной гетерии, среди которых было мало заметных политиков. Крупного заговора не наблюдалось. Однако дело о профанации священных мистерий еще ожидало своего разрешения, поэтому расследование продолжилось.

Новое обвинение прозвучало из высших слоев афинского общества в лице Агаристы, жены Алкмеонида. Оба имени были связаны с одним из знатнейших городских родов, к которому принадлежал основатель афинской демократии Клисфен, а также Перикл. Агариста сообщила об осквернении мистерий, состоявшемся в доме одного аристократа. В этом якобы участвовали Алкивиад, его дядя Аксиох, а также его друг Адимант. И вновь враги Алкивиада использовали это свидетельство в своих политических целях, заявив, что кощунство над священными обрядами было частью «заговора против демократии» (VI.61.1). Перемещения вражеских войск, обвинения в совершении того или иного святотатства, выдвинутые против почти ста человек накануне масштабной экспедиции в далекие земли, возможная причастность к этим святотатствам политиков, аристократов и в особенности самого Алкивиада – все это в совокупности лишь вызвало новые опасения относительно заговора, измены и угрозы государственному строю. «Все возбуждало подозрение против Алкивиада» (VI.61.4). Формальным обвинителем Алкивиада выступил Фессал, сын великого Кимона. Его происхождение и благородство семьи, а также изложенные им подробности придавали вес предъявленным обвинениям. Дело приняло настолько серьезный оборот, что Совет послал государственную трирему «Саламиния», чтобы доставить Алкивиада и еще нескольких обвиняемых участников похода обратно в Афины для проведения суда.

Здесь стоит задаться вопросом, кто на самом деле совершил эти святотатства и с какой целью. Осмеяния мистерий, без сомнения, были делом рук одной из гетерий – клубов, в которых молодые и состоятельные аристократы Афин, как тогда было принято, собиралась для совместных трапез и попоек. Но в пародиях 415 г. до н. э. не было никакого политического подтекста, ведь их проводили за закрытыми дверями, а их участники не имели ни возможности, ни намерения повлиять на кого-либо за пределами своего круга.

Нападение на гермы представляло собой куда более серьезное дело и уж точно не было обычной пьяной выходкой. Чтобы осуществить такой амбициозный план, каким было обезображивание статуй бога по всей территории Афин, требовался определенный уровень организации, планирования и гораздо более многочисленная группа участников. Андокид, сведения которого подтверждаются другими источниками, дает случившемуся самое правдоподобное объяснение, сообщая, что виновными были члены его собственной гетерии во главе с Эвфилетом и Мелетом. Однако нет никаких причин полагать, что этот акт вандализма был частью заговора по изменению государственного строя в целях установления олигархии или же тирании. Никто из доносчиков – вне зависимости от правдивости их слов – не утверждал ничего подобного, и нет ни одного свидетельства древних, которое бы подкрепляло эту версию.

И все же тот факт, что преступление было совершено накануне отплытия экспедиции на Сицилию, вряд ли является случайным совпадением, и не стоит сомневаться в том, что оно было политически мотивировано. Некоторые афиняне подозревали в нем коринфян, полагая, что те таким образом пытались предотвратить нападение на Сицилию. Независимо от того, участвовал в святотатстве кто-либо из чужеземцев или нет, вполне вероятно, что у замешанных в нем афинян на уме была именно такая цель. Они знали, что одним из командующих походом уже назначен Никий, который не только считался самым набожным человеком в Афинах, верил в предзнаменования и содержал собственного провидца, но и был известен своей осторожностью и отрицательным отношением к кампании. Подобно большинству греков, афиняне были суеверны и часто прерывали общественные собрания из-за природных явлений, таких как бури и землетрясения. Какого еще результата могли ожидать участники заговора, как не того, что Никий придет в смятение от столь страшного надругательства над богом путешественников накануне величайшего из совместных странствий?

Заговорщики никак не могли предвидеть той неразберихи, которая возникла после разоблачения дела о мистериях. Вместо этого они надеялись создать атмосферу сильного страха и оцепенения, в которой все станут вопрошать о том, что означают нападения на гермы и как они могут сказаться на походе. Одним из побочных следствий всеобщей истерии, вызванной двойным святотатством, стало то, что Никий лишился возможности действовать ожидаемым образом, будучи связанным по рукам и ногам. В списках подозреваемых значились двое из его братьев, и один из них, по-видимому, действительно был виновен. После того как их имена стали достоянием публики, Никий уже не мог использовать повреждение статуй как повод для отмены похода, ведь тогда его самого сразу же заподозрили бы в участии в заговоре – после провала всех предыдущих попыток добиться того же. Прочие бесчинства, которых никто не мог предвидеть, окончательно уничтожили все шансы на успех, которые только могли быть у этого причудливого заговора.

Подозрения, павшие на Алкивиада в связи с делом о мистериях, также имели совершенно неожиданные последствия. Хотя он никоим образом не был причастен к нападениям на гермы, его политические противники воспользовались всеобщей паникой для его дискредитации в тот самый момент, когда он готовился к отплытию. Позднее его многочисленные враги вызвали его в Афины на суд, который должен был состояться в отсутствие самых решительных его сторонников и на котором он не мог рассчитывать на оправдание. Нельзя было предугадать, что противники сицилийского похода, оказавшись не в силах предотвратить сам поход, в итоге внесут своими действиями весомейший вклад в ту гибельную катастрофу, которой он закончился.