Дональд Каган – Пелопоннесская война (страница 23)

Перед лицом этого кризиса афиняне продемонстрировали решительность и стойкость духа, которые когда-то сохранили им свободу и даровали державу. Хотя сорок кораблей все еще были заняты блокадой Лесбоса, они вывели в море флот из ста трирем, чтобы совершить на Пелопоннес рейд, подобный тем, какие они производили в начале войны. Это яркое проявление уверенности и мощи до крайности напрягло силы Афин. На этот раз наряду с обычными гребцами из низших слоев судами правили гребцы из класса гоплитов, обычно сражавшихся только как тяжеловооруженная пехота; в силу исключительности положения в качестве гребцов призвали и проживавших в городе чужеземцев. Эти моряки были не столь хороши, как те, что сражались под началом Формиона, но спартанцы все еще находились под гнетущим впечатлением от поражений 429 г. до н. э.

Афиняне стали высаживаться на Пелопоннес везде, где считали нужным; эта демонстрация силы убедила спартанцев, что митиленцы преувеличили подавленность Афин, а потому они отказались от наступления и возвратились домой. Митиленцы и их сторонники на Лесбосе вновь остались с афинянами один на один.

Без помощи союзников им не удалось взять Мефимну и пришлось довольствоваться усилением контроля над подчиненными городами Антиссой, Пиррой и Эресом, что практически не меняло положения вещей на Лесбосе. Однако видимость отступления Спарты сподвигла афинян увеличить давление, и они послали на Лесбос 1000 гоплитов под руководством стратега Пахета, построившего вокруг Митилены стену, оградив ее как с моря, так и с суши. Осада и блокада не только защищали Мефимну, но и могли вынудить сдаться Митилену.

ОСАДА МИТИЛЕНЫ

Осада Митилены, к которой приступили в самом начале зимы, сковывала афинские финансы сверх всяких прогнозов Перикла в первые годы войны. К зиме 428/427 г. до н. э. резервов осталось менее чем на 1000 талантов. Нескольких лет до финансового кризиса не было; он приближался стремительно.

Ввиду этого афиняне предприняли два экстренных шага, которые не входили в публично озвученные планы Перикла. В конце лета 428 г. до н. э. они объявили о повышении союзнического взноса. Для сбора возросших налогов они отрядили двенадцать кораблей за несколько месяцев до привычного крайнего срока. Мы не знаем, сколько они собрали, но известно, что они столкнулись с сопротивлением в Карии и стратег Лисикл был убит при попытке заполучить новые средства.

Но даже если бы увеличение взносов и ужесточение их сбора принесли успех, они не смогли бы утолить финансовые нужды Афин, которые неожиданно расширились с началом осады Митилены. Поэтому афиняне решились на отчаянную меру: «впервые… [они] внесли в государственную казну 200 талантов чрезвычайного военного налога [эйсфоры]» (III.19.1). «Впервые» за всю историю или «впервые» по ходу этой войны – что бы ни подразумевал Фукидид, прямой налог не применялся очень долгое время. Современным налогоплательщикам – как, строго говоря, и большинству людей с момента рождения цивилизации – это может показаться странным, но граждане греческих полисов ненавидели принцип прямого налогообложения. Они расценивали его как нарушение личной независимости и посягательство на их собственность, которая и делала их свободными. Новое бремя было особенно тяжелым для обеспеченных слоев: эйсфора накладывалась исключительно на имущие классы, и в том числе затрагивала свободных земледельцев, составлявших гоплитскую армию.

Если повышение финансовых требований к союзникам было опасной тактикой (поскольку могло привести к мятежам, подрывавшим источник могущества Афин), то введение прямого налога угрожало сломить сам боевой дух народа. Неудивительно, что Перикл никогда не предлагал подобных мер в публичных дискуссиях о ресурсах Афин. Однако не стоит приписывать их принятие в 428 г. до н. э. одному только Клеону и его фракции. Все большее напряжение усилий из-за возможного нападения на Афины с суши и с моря и угрозы восстания в державе в афинянах, судя по всему, вызывали в основном стратеги: Никий, Пахет и другие. Они не хуже Клеона и его соратников понимали, что безопасность Афин зависит от подавления митиленского бунта, покуда он не расползся по всей державе и не опустошил ее казну. Они действовали не как политические фанатики и не в рамках классовой борьбы, а из разумного патриотизма, в ответ на чрезвычайную ситуацию.

В ходе этого периода спартанцы вовсе не держались в стороне от положения дел на Лесбосе. Поздней зимой они тайно отправили в Митилену своего посланника Салефа, который сообщил повстанцам, что десантная операция, изначально запланированная на 428 г. до н. э., переносится на 427 г. до н. э. Спартанцы собирались вторгнуться в Аттику и послать к Митилене сорок кораблей под командованием спартанского военачальника Алкида. Эти благоприятные вести воодушевили повстанцев держаться против Афин, а сам Салеф остался в Митилене, чтобы координировать действия на острове.

Когда зима подошла к концу, афиняне столкнулись с серьезнейшим вызовом из тех, что ждали их в течение войны. Им предстояло подавить восстание могущественного члена их союза, в то время как их собственная земля находилась под угрозой вторжения, причем сделать это надо было быстро: долгая осада вроде той, что имела место в Потидее, могла окончательно истощить их резервы и подорвать обороноспособность.

СПАРТА ДЕЙСТВУЕТ НА СУШЕ И НА МОРЕ

Спартанское вторжение в Аттику в 427 г. до н. э. имело целью оказать на афинян давление с тем, чтобы они не посылали к Митилене крупную флотилию. Спартанцы были весьма многочисленны, но впервые их вел не Архидам, видимо находившийся при смерти. Вероятно, из-за того, что его сына, Агиса, сочли недостаточно опытным для этой задачи, командование взял на себя Клеомен, брат изгнанного царя Плистоанакта. В то же самое время спартанцы отправили наварха Алкида к Лесбосу с флотом из сорока двух трирем в надежде, что афиняне будут слишком заняты защитой собственных земель, чтобы перехватить их.

Воинственное крыло спартанцев давно считало, что поход в Аттику, совмещенный с морским нападением на Эгеиду, приведет ко всеобщему восстанию среди союзников, которое и покончит с Афинской державой, но удачного случая для этих действий никак не представлялось. Хорошим поводом могло бы послужить восстание на Самосе в 440 г. до н. э., однако отказ Коринфа свел все их чаяния на нет. И вот наконец время пришло.

По продолжительности и размаху вторжение 427 г. до н. э. уступало только нашествию 430 г. до н. э. Было уничтожено все, что обошли стороной предшествующие нападения, и все, что народилось после них. На море, где спартанский флот не мог рассчитывать пробиться через афинский, успех зависел от скорости. Корабли Алкида, однако, «потеряли много времени в пелопоннесских водах и потом не спеша продолжали свой путь» (III.29.1). Ему все же удалось избежать столкновения с афинским флотом вплоть до Делоса, но промедление оказалось фатальным: на Икарии и Миконосе он уже знал, что Митилена сдалась.

Чтобы определиться со своим следующим шагом, пелопоннесцы созвали совет: даже тогда мужество и предприимчивость позволили бы им добиться очень и очень многого. Храбрый элейский военачальник Тевтиапл предложил немедленно атаковать Митилену, будучи уверенным, что пелопоннесцы способны преподнести афинянам, только что одержавшим победу, неприятный сюрприз, но осторожный Алкид отверг эту идею. Более удачная мысль исходила от ионийских изгнанников, убеждавших спартанцев своим флотом пособить восстанию городов Ионии против Афин. Их план состоял в том, чтобы Алкид со своими кораблями захватил один из прибрежных городов Малой Азии и превратил его в базу для всеобщего ионийского переворота. Писсуфн же, персидский сатрап, однажды уже поддержавший самосских мятежников в 440 г. до н. э., мог бы вновь прийти на помощь врагам Афин. Если бы восстание свершилось, Афины потеряли бы доход от этой области в то время, когда они были особенно уязвимы. Даже частичный успех восстания вынудил бы их перераспределить силы, чтобы организовать блокаду мятежных ионийских городов. При наиболее оптимистичном раскладе единым фронтом могли бы выступить Пелопоннесский союз, восставшие города Ионии и Персидская империя – именно эта коалиция и разгромит Афины впоследствии.

Ионийцы хотели воспользоваться присутствием спартанцев, чтобы те поддержали их в восстании, и план был превосходным. Фукидид пишет, что когда жители Малой Азии увидели корабли, то они, «вместо того чтобы бежать, приближались к ним, в полной уверенности, что это корабли афинские. Им даже не приходила в голову мысль, что при афинском господстве на море пелопоннесская эскадра осмелится пересечь Эгейское море и подойти к берегам Ионии» (III.32.3). Поддержка такого флота, безусловно, могла бы подтолкнуть к мятежу хотя бы один город. Первый же подобный инцидент рассеял бы иллюзию неуязвимости Афин на море, и за ним последовали бы другие, а персидский сатрап мог бы воспользоваться шансом изгнать афинян из Азии.

Но Алкид и слышать не хотел ни о чем подобном. «После того как он опоздал на помощь Митилене, для него всего важнее было как можно скорее возвратиться в Пелопоннес» (III.31.2). Панически боясь встречи с афинским флотом, он спешил домой и, решив, что пленники, которых он захватил в Малой Азии, могут замедлить его бегство, казнил большинство из них. В Эфесе дружественные самосцы предупредили его, что подобное поведение не только не освободит греков, но и отдалит тех из них, кто уже склонялся на сторону Спарты. Алкид уступил и отпустил оставшихся в живых узников, однако репутации Спарты уже был нанесен заметный урон. Когда Пахет узнал о местонахождении спартанцев, он бросился в погоню и преследовал их флот до самого Патмоса, но Алкид все же сумел благополучно добраться до Пелопоннеса. Спартанцы, как писал Фукидид о более поздних событиях, «оказались для афинян наиболее удобными противниками из всех возможных» (VIII.96.5).