Доминго Сармьенто – Факундо (страница 39)

Итогом побед Кироги стало окончательное уничтожение в провинциях настроений независимости и всякого упорядоченного правления. Именем Факундо заполняются пустоты, образовавшиеся после искоренения закон­ности, свободы и духа города, он один заместил собой всех каудильо про­винций, что оказались в его власти. Жужуй, Сальта, Тукуман, Катамарка, Ла-Риоха, Сан-Хуан, Мендоса и Сан-Луис при правлении Кироги скорее прозябают, чем живут. Поясним раз и навсегда: федерализм исчез с приходом унитариев, и наиболее полное унитарное единение, только что созданное в глубинных областях Республики, воплотилось в персоне самого победителя. Так унитарная система, которую стремился создать в Республике Ривадавиа, система, ставшая причиной войны, теперь выросла из глубины провинций; по-иному невозможно объяснить факт существования федерации городов, совершенно утративших свою волю и живущих из милости каудильо. Независимо от путаницы в при­вычных словах, факты не оставляют места для сомнений. Теперь Факун­до с презрением говорит в Тукумане о вожделенной федерации, предла­гает своим друзьям избрать на пост Президента Республики какого- нибудь провинциала; в качестве кандидата он указывает доктора права Хосе Сантоса Ортиса, бывшего губернатора Сан-Луиса, своего друга и секретаря. «Это не дикий гаучо, как я, он доктор и порядочный чело­век,— говорит Факундо,— он умеет быть справедливым к врагам и за­служивает доверия».

Как видим, победив унитариев и разогнав докторов, Факундо возрож­дает свою первоначальную идею, возникшую у него еще до войны,— идею о необходимости президентского правления и упорядочения в делах Республики. Однако его одолевают некоторые сомнения. «Теперь, генерал,— говорит ему кто-то,— государство будет создаваться на основе федерализма. Не осталось и следа от унитариев».— «Гм! — отвечает, по­качав головой, Факундо,— есть еще бельишко, что надо постирать и как следует поколотить!»[340]  И со значительным видом добавляет: «Друзья из нижних провинций[341] не желают конституции». Он повторял это от самого Тукумана. Когда ему доставили из Буэнос-Айреса свежие вести и номера «Гасета Меркантиль», в которых сообщалось о повышении в звании высших офицеров за участие в бесплодной кампании в Кордове, Кирога сказал генералу Уидобро: «Они должны прислать мне две сво­бодные вакансии, чтобы я мог премировать моих офицеров — ведь это было наше дело! Уж эти портеньо!» Узнав, что у Лопеса есть вороной с белыми подпалинами, а он не отдает его, Кирога приходит в ярость. «Гаучо, конокрад! — восклицает он,—красуйся, красуйся, дорого же за­платишь ты за доброго коня!» Угрозы и оскорбления так и сыплются из него, Уидобро и другие командиры обеспокоены несдержанностью Факундо, изливающего свои чувства принародно.

Какая тайная мысль владеет Кирогой? Чем он так озабочен? Он не губернаторствует ни в единой провинции, распустил армию, единствен­ное, чем он силен,— это своим наводящим ужас именем и оружием. Дви­гаясь по Ла-Риохе, Факундо прятал в лесах ружья, сабли, пики, собран­ные в восьми городах, по которым он прошел. Парк из двадцати шести артиллерийских орудий остается в городе, здесь же склад с изобилием боеприпасов и амуниции; шестнадцать тысяч отборных коней пасутся в ущельях Уако — обширной долине, закрытой узким проходом, Ла-Риоха, колыбель его силы,— центр, властвующий над подчиненными провинция­ми. По первому сигналу весь этот арсенал обеспечит военным снаряже­нием двенадцать тысяч человек. И не думайте, что спрятанное в лесу оружие — из области поэтической выдумки. До 1841 года обнаруживали склады ружей, и до сих пор, хотя и без особых на то оснований, пола­гают, что не все оружие откопано. В 1830 году генерал Ламадрид обна­ружил клад Кироги на сумму в тридцать тысяч песо, а много позже был найден другой — на пятнадцать тысяч.

Кирога обвинял Ламадрида в присвоении девяноста трех тысяч песо, хранившихся, по его словам, в тех тайниках; в Ла-Риохе, несомненно, существовали и другие, созданные еще до сражения при Онкативо,— и ведь в то же время он замучил и растерзал стольких горожан из-за денег, нужных для ведения войны. Что касается точной суммы укрытых денег, то генерал Ламадрид позднее полагал утверждение Кироги вер­ным — когда обнаруживший клад попал в плен, он предложил десять тысяч песо за свое освобождение; ему отказали, и он покончил с собой. Эти события столь красноречивы, что о них нельзя умолчать.

Итак, внутренние районы теперь имели своего главу; и тот, кто был разгромлен при Онкативо, тот, кому не доверили войска в Буэнос-Айресе и выдали лишь несколько сотен заключенных, мог считаться отныне вто­рым, если не первым человеком у власти. Чтобы подчеркнуть раздел Республики, провинции, расположенные по берегам Ла-Платы, заключи­ли соглашение, подобие федерации[342], из двух фракций, договорившись о взаимной независимости и свободе; и действительно, феодальный федера­лизм в тех провинциях был очень силен — в Санта-Фе он был представ­лен властью Лопеса, в других областях — Ферре[343], Росасом, уроженцами тех краев, которыми они правили; в то время Росас уже начал оказы­вать влияние на общественные дела. После разгрома Лавалье Росаса при­звали в Правительство Буэнос-Айреса, и его правление до 1832 года не выделялось ничем особенным. Правда, не следует забывать об одном многозначительном факте. С самого начала Росас потребовал, чтобы его облекли Всей Полнотой Общественной Власти[344], и невозможно описать в подробностях сопротивление, которое он встретил со стороны предста­вителей города. Однако просьбами и уговорами он добился этих полномо­чий на время войны в Кордове; когда же война закончилась, вновь раз­дались требования, чтобы его лишили неограниченной власти. Сколь ни были велики политические противоречия, разделявшие Буэнос-Айрес тех лет, никто не был способен и вообразить себе абсолютной власти. Росас действовал без нажима, коварно. «Я не думаю ею пользоваться,— гово­рил он,—но, как говорит мой секретарь Гарсиа Суньига, чтобы заставить уважать власть, необходимо, как школьный учитель, стоять с плетью в руке». Это сравнение казалось ему безупречным, и он беспрестанно по­вторял его. Граждане — это дети, правитель — воспитатель, мужчина. Однако экс-губернатор не искал поддержки у граждан, труд, которому он отдал столько лет терпения и упорства, завершался; за годы закон­ного правления он изучил все секреты крепости, знал подступы к ней, ее слабо защищенные места и теперь выходил из правительства только для того, чтобы взять эту крепость штурмом и завоевать власть, осво­божденную от всяких конституционных ограничений и иных подобных пут. Он оставил жезл, но вооружился мечом, чтобы затем заменить и то, и другое на топор и железные прутья — древний символ власти римских правителей. Во второй период губернаторства Росаса была предпринята крупная экспедиция с целью расширения и укрепления южных границ провинции[345], часто подвергавшихся набегам дикарей,— главой кампании он провозгласил себя. Грандиозный план предусматривал общее наступ­ление армии, состоявшей из трех колонн, которые должны были действо­вать на фронте в четыреста лиг от Буэнос-Айреса до Мендосы. Кироге было поручено командовать силами внутренних провинций, в то время как Росас должен был следовать Атлантическим побережьем. Размах и польза предприятия скрывали от глаз плебса завуалированную чисто по­литическую идею. В самом деле, разве не великое это дело — защитить от индейцев южную границу Республики, превратив берег крупной реки[346] в рубеж, укрепленный цепью фортов,—задача совершенно выпол­нимая практически и обоснованная еще Крусом[347] в результате его путе­шествия от Консепсьона до Буэнос-Айреса. Однако Росас вовсе и не думал о каких-то предприятиях во благо Республики. Его войско совер­шило неспешную военную прогулку до реки Колоргдо, занимаясь по пути изысканиями в области почв и прочих природных особенностей края.

Разрушение нескольких индейских селений и пленение какого-то сброда увенчали ту помпезную экспедицию, граница же осталась, как и прежде, незащищенной и таковой пребывает и поныне. Полки Мендосы и Сан-Луиса не достигли и этого и вернулись ни с чем из бесплодного похода по пустынным равнинам Юга. Тогда-то впервые Росас и поднял свое знамя, совершенно сходное с флагами Алжира или Японии, и при­своил себе звание Героя Пустыни, подкрепившее титул Славного Рес­тавратора Законов — тех самых законов, что он намеревался искоренить до основания[348].

Проницательный Факундо прекрасно отдавал себе отчет в том, какие цели преследует помпезная экспедиция, и не покинул Сан-Хуана до возвращения войск внутренних провинций. Отряд Уидобро, что вошел в равнинные области со стороны Сан-Луиса, двинулся прямо к Кордове, но при его подходе восстание во главе с Лос-Кастильосом против прави­тельства Рейнафе[349], послушного Лопесу, было уже подавлено. Тот мятеж вспыхнул по наущению Факундо и преследовал его интересы; ведь гла­вари были из Сан-Хуана, резиденции Кироги, и все его союзники — Арредондо, Камарго и другие — были с ним заодно. Однако в газетах того времени не появилось ни слова о связи Факундо с мятежом Лос-Кастильоса, и когда Уидобро отвел войска на место расквартирования, а Арредондо и другие главари были расстреляны, все кануло в забве­ние — глухая борьба за власть между двумя фракциями Республики, двумя каудильо должна была вестись с помощью ловушек, засад и пре­дательств. Это немое сражение, в нем мерятся не силой, а ловкостью, и дерзость одного противостоит хитрости и коварству другого. О борьбе между Кирогой и Росасом мало что известно, хотя она охватывает пе­риод в пять лет. Оба ненавидят и презирают друг друга и не теряют один другого из виду ни на миг, ибо каждый знает, что его жизнь и будущее зависят от исхода этой жуткой игры.