Доминго Сармьенто – Факундо (страница 38)

Как-то является Факундо в один дом и спрашивает у мальчиков, играющих в орехи, дома ли хозяйка; самый осторожный отвечает, что ее нет. «Скажите, что я приходил».— «А кто вы?» — «Я Факундо Кирога...» Малыш падает без сознания, и только в прошлом году к нему стал понемногу возвращаться разум; остальные разбегаются, плача на­взрыд; один взбирается на дерево, другой перепрыгивает через забор и, свалившись, сильно расшибается... Чего хотел Факундо от той сеньоры?.. Красавица-вдова привлекла его взор, и он явился домогаться ее. Ведь в Тукумане развратный сластолюбец не терял времени. Приглянулась Факундо одна молоденькая особа, он сообщает ей об этом и предлагает увезти ее в Сан-Хуан. Представьте, что могла ответить бедняжка на по­зорное предложение Тигра? Она краснеет, еле слышно бормочет, что не может сама решить... что отец... Факундо отправляется к отцу, и несчаст­ный, пряча страх, возражает: мол, кто же будет нести за нее ответствен­ность, если она останется одна и так далее... Факундо на возражения от­вечает своими заверениями. Тогда бедный отец, не зная, что делать, и надеясь покончить с отвратительным торгом, требует составить соот­ветствующий документ... Факундо берет перо и пишет, а потом протяги­вает бумагу и перо отцу, чтоб тот скрепил сделку. Но все-таки отец есть отец, и родительские чувства не выдерживают: «Не подпишу, хоть убей­те!» — «Ах ты, старый боров!» — отвечает Кирога и удаляется, зады­хаясь от ярости...

Кироге, жадному и похотливому варвару, предающемуся своим безу­держным страстям, как принято говорить в их лагере — не было равных среди присягнувших народному делу. Его преемник не грабит население и не бесчестит женщин, это так, у него лишь одна страсть, одна потребность: он жаждет человеческой крови и безграничной власти. При этом он умеет произносить такие фразы и использовать такие выражения, которые успокаивают совесть равнодушных. Дикари, кровопийцы, измен­ники, грязные унитарии, кровожадный герцог Абрантес[336], коварное министерство Бразилии, федерация! чувства Америки, грязное золото Фран­ции! наглые притязания Англии, европейская агрессия\ Этих слов до­вольно, чтобы завуалировать самое жуткое и самое длительное преступ­ное правление, какое только видел XIX век! Росас! Росас! Я преклоняю колени и смиряюсь перед твоим могучим умом! Ты велик, как Ла-Плата, как Анды! Только ты понял, сколь достоин презрения род человеческий с его правами, знаниями и достоинством! Топчи их, и все правительства цивилизованного мира будут чтить тебя, и тем более, чем более дерзок ты будешь! Попирай их, и у тебя не будет недостатка в верных псах; подбирая подачки, они будут проливать свою кровь на полях сражений и красоваться с алой лентой на груди во всех американских городах! Топчи их! Да, да, попирай их!

В Тукумане, Сальте и Жужуе разбой Кироги прервал или задержал значительный промышленный рост, не меньший, чем в Мендосе, о чем мы рассказали ранее. Доктор Коломбрес, которого преследовал Факундо, положил начало выращиванию сахарного тростника в столь благоприят­ном здешнем климате, и он не удовлетворился до тех пор, пока не нача­ли работать десять крупных сахарных заводов. Доставка саженцев из Гаваны, направление людей на сахарные заводы Бразилии для изучения производства, перегонка патоки — все это делалось им с жаром и с успе­хом, но тут Факундо пустил свою конницу на тростниковые плантации и разрушил большую часть только-только основанных заводов.

Сельскохозяйственное общество уже издавало свои труды и готови­лось приступить к производству индиго и кошениля. В Сальту привезли из Европы и Северной Америки оборудование и пригласили мастеров по выработке шерсти, набивного сукна, ковровых тканей и сафьяна — во всем этом уже были достигнуты неплохие результаты. Но более всего заботило население этого края и особенно остро затрагивало его жизнен­ные интересы развитие судоходства по Бермехо[337]. Ведь Бермехо — зна­чительный торговый путь, проходящий непосредственно по провинциям или по их окраинам, река впадает в Парану, и таким образом открыва­ется путь для вывоза неисчислимых богатств, что щедро дарит земля тропиков.

Будущее этих прекрасных земель зависит от использования водных путей для торговли — бедные и малонаселенные города междуречья, занявшись при покровительстве мудрого правительства устранением тех небольших помех, что мешают их развитию, за десять лет могли бы превратиться в новые оазисы цивилизации и изобилия. И это не бесплодные мечты о далеком будущем, вовсе нет!

В Северной Америке на берегах Миссисипи и ее притоков менее чем за десять лет появились не только- сотни больших городов, но и новые штаты, пополнившие Союз. А ведь Миссисипи не имеет преимуществ перед Параной; Огайо, Иллинойс и Арканзас текут по землям не более плодородным и обширным, чем те, по которым несут свои воды Пилькомайо, Бермехо, Парагвай и многие другие крупные реки, посланные нам Провидением, чтобы определить, где впоследствии вырастут новые города, из коих возникнет Аргентинский Союз. Ривадавиа положил на свое рабочее бюро жизненно важный проект судоходства в провинциях; в Сальте и Буэнос-Айресе была создана крупная ассоциация, располагав­шая полумиллионом песо, знаменитый Сориа[338] совершил свое путе­шествие и опубликовал карту реки. Сколько потеряно времени с 1825 по 1845 год! Сколько еще пройдет времени, прежде чем Бог задушит чудовище Пампы! Росас, упорно противостоящий свободному речному судоходству под прикрытием рассуждений об опасности европейского проникновения, приносящий столько вреда городам внутренних областей, брошенных на произвол судьбы, не просто подчиняется испанской пред­убежденности против иностранцев, не просто потакает невежественным портеньо, которым принадлежат порт и центральная таможня Республи­ки — а те не желают думать о цивилизации и богатстве всей нации, о том, чтобы в порту теснились суда, груженные продукцией глубинных районов, а таможня была полна товаров,— Росас главным образом под­чиняется своим инстинктам гаучо пампы, что со страхом смотрит на воду и с презрением на корабли — ведь ему неведомо большее счастье, чем вскочить на своего доброго напарника и скакать, куда глаза глядят. Что за дело ему до тутового дерева, до сахара, индиго, до речного судо­ходства, европейской иммиграции — до всего, что выходит за пределы того круга понятий, в котором он воспитан? Что даст расцвет провин­ций ему, человеку, купающемуся в богатстве и владеющему таможней, и так дающей миллионы ежегодной прибыли? Сальта, Жужуй, Тукуман, Коррьентес и Энтре-Риос стали бы сейчас такими же, как Буэнос-Айрес, если бы там продолжилось развитие промышленности и цивилизации, так мощно начатое старыми унитариями, — ведь от него и поныне сохра­нились обильные всходы. В Тукумане существует крупное производство сахара и спиртных напитков, оно принесло бы большие доходы, если бы можно было недорого перевозить продукцию к побережью и обменивать там, в неприветливом и неразумном Буэнос-Айресе, откуда гаучо с алой лентой насаждает варварство.

Но зло не вечно, и в один прекрасный день прозреют эти бедные народы, лишенные сегодня всякой свободы и способных и образованных людей — тех, что могли бы в короткий срок привести их к прекрасному будущему, обещанному самой природой; сегодня же удел этих мест — застой, нищета и запустение.

Почему же преследуются повсюду, или, скажем так, почему именно дикие унитарии, а не мудрые федералисты составляли ту массу энергич­ных и предприимчивых людей, что посвящали все свое время обществен­но полезным трудам: один — народному образованию, другой — разведе­нию шелковицы, третий — сахарного тростника, четвертый — исследова­нию крупных рек? Они не искали никакой выгоды и не ждали никакого вознаграждения — им довольно было славы людей, служащих благу со­отечественников! Что же произошло? Отчего угасло их усердие? Отчего погас огонь европейской цивилизации, что, как первое обещание, прежде сверкал в Аргентинской Республике? Отчего ее Правительство, сегодня столь унитарное, о чем не мечтал и сам Ривадавиа, ни разу не задума­лось, что же делать с неисчерпаемыми и нетронутыми богатствами нашей благодатной земли? Отчего не направило какую-нибудь двадцатую часть миллионов, что пожирает братоубийственная, истребительная вой­на, на просвещение и благо народа? Что дали народу за его жертвы и страдания? — Багрово-алую тряпку! Вот к чему свелись все труды прави­тельства на протяжении пятнадцати лет, вот единственный итог его дея­тельности, основанной на тех отношениях, что связывают между собой господина и раба: клеймение скота!

Глава XIII

БАРРАНКА-ЯКО!!!

Огонь, на долгое время охвативший Албанию, уже погас. Смыта кровь, вытерты слезы детей. Сейчас мы связываем себя узами федерации и дружбы.

Завоеватель Сьюдаделы изгнал за пределы Республики последних приверженцев унитарной системы. Фитили пушек погашены, и топот конских копыт не тревожит больше тишину Пампы. Факундо вернулся в Сан-Хуан, распустил свое войско и даже возместил вывезенными из Тукумана товарами ту сумму, что силой вырвал у граждан. Чем же теперь заняться? Ведь теперь мир — единственное состояние Республики, как раньше нормальным было состояние непрерывных смут и войны.