Дмитрий Золотарев – Рвань (страница 2)

– Я так и не услышал, – тихо сказал он, – что же ты чувствовал в те мгновения?

– Ηρεμία, – прозвучало в его сознании.

И все трое снова рассмеялись – странным, освобождающим смехом, растворяющимся в внезапно ожившем воздухе.

– Ну что, – начал Беляев, когда смех утих. Ветер снова заиграл в тёмных волосах Михаила, наполняя мир ароматами. – Когда же я увижу Яхве? Или Элохима? Или как вы Его здесь величаете?

– ОНИ НЕ СМЕЮТ, – обрушилось в его сознание чистой, сокрушающей волной запрета. Илья скрючился от чудовищной боли. Архангелы вжались в землю. Сад залил обжигающий, неестественный свет, болезненный для него самого. Перед ними предстала Монструозная, необъяснимая фигура. Она не имела формы, но была исполнена формы; не была материей, но была плотней материи. Это была спираль, вибрирующая струна, геометрия, разрывающая разум, бесконечность, свернувшаяся в точку и взирающая сама в себя. Не Бог любви или гнева, а Бог как Ужасающий Факт, как Абсолютная Инаковость, чьё присутствие было пыткой для сознания твари.

Илья схватился за лицо. Его глаза – сама способность видеть – обугливались. Он хотел закричать от открывшегося откровения, но понял тщету крика. Всё, что ему оставалось, – ждать, пока сознание приспособится к боли. Но адаптация была невозможна. Он обращался в пепел – в ничто, в отрицание себя – быстрее, чем мог постичь крупицу Истины.

– Этот хотя бы дошёл, – прозвучала в пустоте мысль. И Существо исчезло.

Там, где секунду назад сидел Илья Беляев, медленно кружилась горсть холодного пепла. Михаил поднялся, его лицо было пепельно-серым. Гавриил вновь воспарил над землёй.

– Убери, – сказал хранитель греха, обращаясь к стражу. – Запустил ты это место.

Игрушка

У меня есть странный недуг: я помню всё. От первых размытых образов и непонятных звуков – до этой самой секунды. Ни одного пробела. Ни одной затёртой детали.

Эти воспоминания… от них не избавиться. Они оседают в мозгу, как пыль в забытом углу библиотеки.

Но не только память отличала меня от других. С самого детства рядом было оно. Я не знаю, как это назвать. Просто… оно.

Родители говорили, что я был тревожным ребёнком. Просыпался по ночам, плакал, пугался пустого угла. Никто не принимал это всерьёз.

«Пройдёт», – говорили одни. «Просто впечатлительный», – подхватывали другие.

Безразличные взрослые.

Я никогда не знал, когда оно появится вновь.

Силуэт у дальней стены – стоит лишь погасить свет. Или, может быть, прямо передо мной. В дверном проёме, когда я медленно, трясущимися руками, открываю дверь.

А может – в зеркале, в глубине отражения.

А если я обернусь – будет ли оно за моей спиной? И что тогда страшнее – увидеть его в отражении или прямо перед собой?

Знаете, что произошло, когда я однажды сделал это? Обернулся. По глупости, по наивности…

Оно коснулось моего плеча.

Вытянулось из зеркала – холодное, бледное.

Я развернулся – и увидел его оскал. Безмолвный.

Оно играло со мной. А я… я был игрушкой.

Я всё понимал. Если так можно выразиться – чувствовал.

Но не мог ни закричать, ни убежать. Да и зачем? Куда бы я убежал?

Мне оставалось только смотреть. Смиренно ждать, когда всё это закончится.

Теперь я вижу ту сцену иначе – как бы со стороны. Помню: стою у зеркала, ноги вдруг подкашиваются – и я валюсь на пол, теряя сознание. Никто не вышел. Родители были в соседней комнате. Может, спутали глухой удар с падением молотка у соседа сверху. Может, просто были заняты чем-то более важным.

А я?.. А что – я? Помню, как дрожь немного отступила, и я повернул голову.

Рядом, в той же позе, лежало оно. И я отключился снова.

Покончить с собой?

Да… я пытался.

Лезвие. Таблетки.

Вам когда-нибудь приходилось чувствовать, как из горла выдёргивают только что проглоченное? Это… не похоже на рвоту. Это будто чья-то рука лезет внутрь. С мясом. С болью. Видите, шрам – от челюсти и до плеча? Это вторая попытка.

Да, я – туго соображаю.

А представляете, каково это – когда твоя рука замирает в сантиметре от вожделенной вены? Пальцы дрожат. Но не от страха. Просто они больше тебе не подчиняются. И в тусклом металле лезвия ты видишь это.

Верёвка. Моя последняя надежда.

Она не порвалась под моим весом. Не подвёл и узел. Нет. Был только этот проклятый звук.

Щелчок. Хищная пасть сомкнулась и…

…закономерный вопрос, брошенный в пустоту:

– Почему я?

В ответ – холодная улыбка. И молчание.

Но всё-таки я кое-чего добился.

Видите ли, человек – существо адаптивное. Прожив с этой тварью бок о бок долгие годы, я… привык. Вздрагивал всё реже. Знал, где ждать подвоха.

И вот однажды, когда я снова погасил свет – оно появилось у дальней стены.

Я не шелохнулся. Просто ждал. Оно двинулось. Не плавно. Рывками – словно кто-то резко проматывал кадры плёнки. Ближе. Ближе. Рядом.

Но я не почувствовал ничего. Ни холода. Ни страха. Только пустоту.

И тогда я решился.

Ударил. Просто – наотмашь. Тыльной стороной ладони. Хотел закончить это. Хотел, чтобы оно разозлилось, бросилось, перегрызло мне горло. Хоть что-то.

Я просчитался.

Да, признаю: поступок был импульсивным. Глупым. Бесполезным. Оно схватило меня за руку. Я ощутил холод. Не просто прохладу – леденящий мороз. Кожа покрылась инеем. А потом – будто само запястье стало льдом. И тогда оно сжало хватку.

Хруст.

Рука треснула. Рассыпалась – как тонкий лёд под тяжестью. Я упал на колени. Кровь хлестала. А оно…

Оно наклонилось. Приблизилось.

Раскрыло пасть – чёрную, как провал в памяти. И провело языком по ране. Длинным. Шершавым. Обжигающим.

…Позже, в больнице, доктор смотрел на меня с недоумением:

– Чем вы это прижгли? Кислотой? Горелкой?

Я промолчал.

А что бы вы сказали?

Потом? Крыша.

Даю голову на отсечение, вы слышали о летающем человеке.

Так вот – он перед вами.

Самое страшное в этом было не падение. Не ветер. Не высота.

Лифт. Зеркала.