Дмитрий Золотарев – Рвань (страница 4)

Полтора месяца я жил на стимуляторах, кофе из автомата и навязчивой идеей. Я латал сгоревшие контуры, выцарапывая детали со свалок и покупая за полцены краденые учебные чипы с курсов телемеханики «Вектор». Переписал её базовую прошивку, снял все ограничители (включая почасовой счетчик «активного времени», вшитый для экономии ресурса). Внедрил воспоминания. Не свои – у меня не было ничего, достойного такого носителя. Я взял обрывки из открытых архивов, старых фильмов, сентиментальных романов XX века. Создал призрак прошлого для существа, у которого его никогда не было.

Включение было обрядом. Я щёлкнул переключателем. Сначала – только тихое гудение кулеров. Потом её глаза вспыхнули бледно-голубым светом, затянулись калейдоскопом диагностических матриц, и наконец проступили глубокие, почти аквамариновые радужки. Они сфокусировались на мне.

– Дорогой, – голос был тёплым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания. – Я думала, ты на работе.

Сердце ёкнуло где-то в области солнечного сплетения. Не от чувства, а от чистой гордости ремесленника. «С первого раза, чёрт возьми. Вектор не зря ест свой хлеб».

– Выходной, – выдавил я, чувствуя дурацкую улыбку на своём лице.

Она осмотрела гараж, её взгляд, внимательный и оценивающий, скользнул по грудам хлама, паутине проводов, пустым банкам из-под энергетиков.

– Ну и бардак ты развёл, – сказала она без упрёка, с лёгкой, почти материнской заботой. И начала убирать.

В ту ночь я спал как камень. Без сновидений, без привычного вздрагивания от гуда поезда за стеной. Утром, перед сменой на завод по утилизации, она поправила мне воротник и оставила на щеке лёгкое, прохладное прикосновение губ. Это было лучше, чем всё, что у меня было.

Рабочий день пролетел в тумане. Я видел усталые лица коллег, слышал режущую музыку конвейера, но мой мозг был где-то там, в гараже, с этим голубым взглядом и тихим шуршанием тряпки. Иллюзия была хрупкой, но она была моей.

Я вернулся, и иллюзия лопнула с тихим, почти приличным звуком.

Он сидел в моём единственном кресле. Лысый, с имплантами золотистого свечения, обрамляющими виски. Одежда – дорогой минимализм из самоочищающейся ткани. В его руках была фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Аромат настоящих бразильских зёрен бился в нос, вызывая тошноту. Я никогда не мог себе этого позволить.

– Милый! – её голос прозвучал с кухни радостно и непринуждённо. – Твой друг заходил! А я и не знала, что ты служил!

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было угрозы. Только холодная, почти клиническая оценка. Как инженер смотрит на удачно работающий механизм.

– О таком обычно не распространяются, – пробормотал я, скидывая потрёпанную куртку.

Он кивнул, делая глоток. Я сел на ящик с инструментами напротив. Она принесла и мне чашку. Тот же кофе. Он обжигал губы и унижал своим качеством.

– Хорошая работа, – сказал он, ставя чашку на блюдце. Звук был невероятно громким в тишине.

– Знаю.

– Даже так, – уголок его рта дрогнул. – Элегантно. Нестандартно. Использовал контрафактный «NeuroWeave» как основу для кастомной прошивки. Снял ограничители, вшил сложный эмоциональный паттерн. Ручная работа. Штучный товар.

Меня бросило в холодный пот. Он знал не только «что», но и «как».

– Стало быть, догадываешься, зачем я здесь? – спросил он.

– Это всё ещё актив «Flesh Pixel». Если не списали в утиль, значит, есть реестр. Значит, можно вернуть и спасти отчёты. Где был чип? – спросил я, уже зная ответ.

– Его не было, – сказал он. – Мы их перестали ставить на модели «Элизиум». Клиенты жаловались на «ощущение собственности». Вредит продажам. – Он сделал паузу. – Но есть система анализа поведения. Камера на сортировочном конвейере у мусорного шлюза зафиксировала аномалию: единица не прошла процедуру деактивации. Потом – тепловая сигнатура, двигающаяся в сторону неавторизованного сектора. Потом – ты.

– Блять, – я рассмеялся, коротко и сухо. – Какой просчёт.

Он кивнул, почти с сочувствием.

– Ладно, – я опустил плечи, выпивая остатки кофе, который теперь горчил пеплом. – Отключу. Судиться не стану. И так проебу. Если не уволят, списывайте с зарплаты. Пока не покрою.

Он медленно поднялся. Он был выше, чем казался сидящим.

– Я хочу предложить тебе контракт.

Я уставился на него.

– Сканирование памяти, извлечение навыков, клонирование опыта – это дешево и массово, – продолжил он, поправляя манжет. – Но нам нужны не клоны. Нам нужны… изобретатели. Те, кто видит систему и думает, как её обойти. Кто может из брака сделать нечто с душой. Пусть и иллюзорной.

Он повернулся, взглянув на неё. Она стояла в дверном проёме, улыбаясь своей совершенной, запрограммированной улыбкой.

– Её мы, разумеется, оформим как твою супругу. Контракт «пожизненного сопровождения». Юридический отдел оформит всё чисто. Кто нас проверит? – в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего человеческую иронию. – И да. +15% к базовому окладу инженера-нейропатолога третьей категории. Это тебе не утиль прессовать.

Воздух в комнате стал густым. Отказ означал не просто увольнение. Это означало стирание. Тихий уход в никуда, с клеймом вора. Его предложение было медной трубой, ведущей из ада… в другой ад, но с кондиционером и страховкой.

– Могу отказаться? – спросил я, уже зная ответ.

– Физически – да, – он сделал шаг к двери. – Но захочешь ли? Ты же сам сказал. Ты готов был грызть глотки, чтобы вырваться. Вот твой шанс. Без крови. С кофе.

Он вышел, оставив дверь открытой. В проёме виднелась мокрая от вечернего смога улица. Я смотрел на неё. На «Нектар-Элизиум». На свою работу. На своё единственное творение.

Она подошла, взяла мою пустую чашку. Её пальцы были тёплыми и невероятно реальными.

– Он симпатичный, твой друг, – сказала она задумчиво. – И кофе хороший. Мы пригласим его ещё?

Я посмотрел в её голубые, бездонные глаза, в которые вшил обрывки чужих снов. В них не было страха, вопроса, надежды. Только ожидание следующей команды. Следующей иллюзии.

– Да, – хрипло сказал я, глядя в открытую дверь, за которой ждал новый, стерильный клетчатый мир. – Мы его обязательно ещё пригласим. Собирай вещи. Уезжаем.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли понимания того, что только что произошло. А может, и была. Но это уже была тайна, принадлежащая не мне, а корпорации, которая только что купила нас обоих.

Выродок

Он продрог. Куртка была не по сезону, тонкая джинсовая ветровка. Каспар взял её потому что нащупал в кармане забытую пачку сигарет. Ну и потому что опаздывал. Его бабуля скончалась.

Не просто бабуля. Вера Павловна. В семьдесят пять она гоняла на «Запорожце», играла с ним в «дурака» на щелбаны и называла «Каспариком, моим единственным разведчиком». Последние три года он её не навещал. Собирался. Откладывал. Теперь вот приехал.

Парень был частью большой семьи, так что порыдать здесь было кому. Он слушал заунывные песнопения, вперемешку с рыданиями, и лелеял мысль о том, что всё это скоро закончится. Похороны, завещание, жизнь. Особенно жизнь. Ему было двадцать четыре, и он чувствовал себя выжженным полем.

Священник слегка покачивался, что-то невнятно зачитывая. Каспар подошёл чуть ближе, прищурился. – «Это и не Библия вовсе. Просто толстая книга в чёрной кожаной обложке – том стихов Ахматовой.» Бабка обожала Ахматову. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – «Вот ведь. Даже тут умудрилась всех обмануть, подсунув поэзию вместо псалтыря.»

Он расстегнул куртку, вынул пачку. Сигарета была одна, мятная, сломанная. Подкурил. Дым вклинился в ледяной воздух и повис неподвижно. Кто-то косо посмотрел в его сторону. Парень отвернулся, поймав взгляд на гробу.

«Стоит просто забить», – думал он. – «Мёртвым нет дела до живых. То, что делало её клёвой старушкой, исчезло вместе с последним вздохом. Осталась оболочка. Изношенная форма, которой и так повезло дожить до своих лет. А что осталось мне?» В кармане – тридцать семь рублей, ключ от съёмной конуры и эта сломанная сигарета.

Он запрокинул голову, вглядываясь в тяжёлый, низкий смог. Позади продолжали играть в людей. Он слышал, как кто-то обсуждал, кто заберёт сервиз.

Никто не ждал, пока гроб скроется под толщей земли. Все разбрелись по машинам. Каспар стоял в стороне, разминая замёрзшие пальцы. К нему подошёл мужчина в немодном, но добротном пальто.

– Каспар? Я твой дядя Женя. Поехали с нами, – голос был усталым, но без упрёка.

Парень видел его один раз на фото. Бабка показывала: «Вот твой дядя, учёный, в Новосибирске живёт». Казалось, другой вселенной. Важна была лишь его добродетель, и от неё Каспар решил не отказываться. В машине тепло пахло кожей и яблоком. Он устроился на заднем сиденье, рядом с подростком-дочерью дяди. Пристегнулся. Девушка оценивающе скользнула по нему взглядом.

– Планирую ещё пожить, – сухо пояснил он, откидываясь на сиденье.

Машина тронулась последней. Дядя Женя вёл аккуратно, неспешно. На парковке у поминального зала не оказалось места, пришлось вставать в конце улицы.

«Вероятно, это судьба», – подумал Каспар, глядя, как дядя терпеливо ищет место. – «Мужик слишком добрый. Поэтому терпит. Был бы чуть злее, смог бы и место урвать, да и жену получше найти». Он посмотрел на тучную, усталую жену дяди, перекачивающуюся перед ним, и какое-то странное, щемящее сочувствие теплилось в его продрогшей груди.