Дмитрий Золотарев – Рвань (страница 5)

Внутри было шумно и душно. Мест на вешалке не оказалось. Каспар, пробираясь, случайно скинул пару дорогих пуховиков. Спокойно повесил свою ветровку на освободившийся крюк. Дядя Женя посмотрел на него с тихим осуждением, собирая чужие вещи.

– Вам бы зубы поострее, – хрипло сказал Каспар. – Глядишь, и жизнь бы наладилась.

– Всё вы, молодёжь, знаете, – беззлобно вздохнул дядя, перевешивая три пальто на своё предплечье.

– Не всё, – ответил Каспар, глядя ему прямо в глаза. – Просто ваша жизнь кажется нам ошибкой, которую не хочется повторять. Только и всего.

Он занял последний свободный стул. За спиной послышались шаги. Выносили первое. Борщ, со сметаной. Каспар механически передавал тарелки, чтобы облегчить работу запыхавшемуся официанту. Его движения были точными, быстрыми – отработанная сноровка человека, привыкшего к случайным подработкам.

Второй разносил еду сам. Молодой, растерянный. Не удержал тарелку, и часть борща алым пятном расползлась по спинке чьего-то светлого пальто. Женщина взвизгнула и посмотрела на него с таким чистым, беспримесным презрением, что Каспар внутри весь сжался. Официант извинялся, чуть ли не плача, и скрылся в утробе кухни.

Каспар взялся за ложку. Размешал сметану, накрошил хлеба. Борщ загустел. «Славное хрючево», – подумал он. Зачерпнул, попробовал. Оказалось – вкусно. Настоящее, по-домашнему. Горло неожиданно сдавил ком. Бабка так варила. С сахарком, свёклой…

«Хорошо, что сам выбирал место».

На самом деле, это место посоветовал ему Мати. Его друг-паразит, гений социальной мимикрии. Тот частенько «гостил» на чужих свадьбах и поминках, толкал тосты и скорбел, а потом уходил с полными карманами бутербродов. Каспар всегда над ним смеялся. А теперь сам стал им, только без артистизма. Только нужда.

Принесли второе. Картофельное пюре и котлета. За столом закипела бартерная торговля: «Я тебе мясо, ты мне место под тарелку». Кто-то, потянувшись за солонкой, впервые за всё время налил и ему. Вероятно, перепутал. Рюмка водки застыла перед Каспаром как артефакт чужого ритуала. Он проигнорировал общий тост, поднял стакан лишь когда все опустили, и выпил залпом, чтобы сжечь ком в горле. Горячая волна ударила в пустой желудок.

Больше его никто не замечал. Каспар доел, тщательно очистив тарелку хлебом. Осушил стакан компота, положив в карман несколько кусочков яблока. Взял свою булку и ещё три, до которых смог дотянуться. На него смотрели, но молчали. В его движениях была не наглость, а отчаянная, звериная практичность.

Он поклонился в сторону стойки. Управляющая, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, кивнула ему чуть заметнее, чем остальным. И один из вышел из-за стойки и сунул ему в руки плотную, тёплую сумку-термос.

– С дороги, – буркнул он, отвернувшись. – Там ещё немного. Она… Вера Павловна… Частенько тут бывала. Хорошая была.

Каспар не нашёл слов. Кивнул, сжав ручку сумки так, что костяшки побелели.

На улице стемнело. Он поставил сумку на землю, достал окурок своей последней сигареты. Развернул, вытряхнул остатки табака на ладонь, скрутил заново, долго ловил ветром огонь зажигалки.

Закурил. Ветер нёс с собой первые колкие снежинки. Он закинул тяжёлую, тёплую сумку на плечо и пошёл вниз по улице, туда, где за туманом горели жёлтые огни города.

Он шёл, и снег таял у него на лице.

К пяти он добрался до клуба «Молот». Обошёл здание, сел на замызганный ящик из-под пива у заднего выхода. Вытащил из сумки булку, начал медленно жевать. В 17:15, как по бою курантов, дверь отворилась, и на пороге с двумя полными чёрными пакетами показался Рубен – Руб. Узколицый, с живыми глазами, он вечно напоминал Каспару настороженного и умного паука. Тот молча обошёл Каспара, поставил пакеты возле ржавой урны. Вернулся внутрь, и через минуту вынес ещё один пакет, поменьше, но туго набитый. Оглянулся, посмотрел вдоль грязного переулка, бросил взгляд на Каспара. Их глаза встретились на секунду. Руб кивнул едва заметно, оставил пакет у ящика и скрылся в дверях, которые захлопнулись с глухим стуком.

Каспар встал, отряхнул крошки с колен, сунул добычу в свою термос-сумку. Она стала ещё тяжелее. Через две улицы, в промозглом дворе-колодце хрущёвки, была его съёмная конура. У подъезда, кутаясь в тонкую куртку и переминаясь с ноги на ногу, его уже ждала Силва. Увидев его во дворе, она лишь сдержанно махнула рукой – жест, больше похожий на сигнал «чисто».

– Привет, – буркнул Каспар, дотянувшись до подъезда. От его дыхания шёл пар.

– Замёрзла как собака, – сказала она, и это было её «привет».

Они поднялись на третий этаж. Ключ, туго поворачиваясь в изношенном замке, звякнул. Дверь открылась с долгим, просящим масла скрипом, впуская их в темноту прихожей.

Силва, не включая свет, ловко разулась и нырнула на кухню. Каспар бросил куртку на свои же кроссовки у порога, зашёл в ванную. Включил воду, долго ждал, пока из рыдающих труб пойдёт хоть какая-то струйка. Сунул руки под ледяную воду, потом резко умыл лицо. Холод обжёг кожу, смывая запах кладбищенского смога и поминального зала. Он высморкался, глядя на своё бледное, с резкими тенями под глазами отражение в потрескавшемся зеркале, и вышел.

Силва вышла из кухни с двумя чашками. Просто горячая вода, в которой плавало по жёлтому пятну дешёвого лимонного джема. Запахло кисловатой сладостью.

– Спасибо, – вновь буркнул Каспар. Силва опять промолчала, просто села на пол в комнате, прислонившись спиной к чуть тёплой батарее. Он последовал её примеру. Пол был холодным, линолеум проступал сквозь тонкие носки. Комната была почти пуста: матрас в углу, гитара без струн, стопка книг у окна и тяжёлый, советский диван, обтянутый колючим дерматином.

– Как прошло? – наконец спросила девушка, понимая, что сам он, как бульдозер, не станет разгребать эту целину молчания.

– Была когда-нибудь на похоронах? – спросил Каспар, не отрывая взгляда от круга в своей чашке, где джем медленно растворялся.

– Приходилось, – её голос был ровным.

– Такое же ощущение. Только вперемешку с похуизмом. И чувством, что ты на самом деле уже сам умер, просто ещё не лёг в землю.

Девушка не ответила, лишь сделала глоток. В её молчании было лишь понимание – редкая роскошь в его мире.

Входная дверь скрипнула, затем громко хлопнула.

– Ну и дубарь, – послышался низкий, раскатистый голос из коридора. Это был Роберт – Роб. Послышались звуки борьбы с обувью, затем Роб поднял куртку Каспара, повесил её на единственный гвоздь рядом со своей, такой же потрёпанной. Шелест. Роб вошёл в комнату, неся тяжёлую термос-сумку Каспара и свой рюкзак. Бросил всё на диван с таким видом, будто водрузил трофеи. Вернулся и принёс гитарный кофр.

– Руба ещё нет? – спросил он, кивая на пустой угол, где обычно стояла барабанная установка.

– Скоро будет, – впервые за день уголки губ Каспара дрогнули в подобии улыбки.

Роб фыркнул, коротко и звучно. Их было двое – Роберт и Рубен. Барабанщик и гитарист. Они все – Каспар, Роб, Руб, Силва – познакомились на одном и том же душном квартирнике года три назад, когда полиция нагрянула с проверкой. Прыгали в одно окно во двор-колодец, прятались в том же вонючем подворотне, задыхаясь от смеха и адреналина. Обнаружили, что дышат в унисон. Так и прилипли друг к другу.

Теперь они собирались у Каспара. Среда и суббота. Среди недели – репетиция, тухлая и нудная, с бесконечными спорами о риффе, который никому, кроме них, не был нужен. Под конец – выпивка, разговоры, то самое веселье, что рождается не от радости, а от краткого перемирия с миром.

Роб развязал рюкзак. Достал завёрнутую в фольгу рыбину холодного копчения. Затем вскрыли пакет: там оказалась почти целая нарезка колбас и сыров с вечеринки какого-то банка, горсть помятых, но чистых пирожков с капустой, и контейнер с оливье – уже слегка заветревшимся, но съедобным. Силва, не говоря ни слова, встала и принесла с кухни чёрствый батон, пачку сливочного масла с надорванным уголком и три помытых, влажных луковицы. Еды было много – сегодня был удачный день.

Роб вытащил главное сокровище – литровую пластиковую бутылку с бесцветной жидкостью. Самогон. Добротное, ядрёное пойло, которое варил его дядька-дальнобойщик по старинному рецепту, настаивая на хрене и мёде. Бутылка была под завязку.

– А у меня – гостинцы с поминок, – хрипло сказал Каспар и поставил на пол две литровые бутылки дешёвого виски. Пирожки, литровую банку борща. Этикетки на бутылках были мокрыми и отклеивались.

В этот момент скрипнула дверь, и вошёл Рубен. Он снял куртку, подошёл к столу, оценивающе оглядел расклад. Достал из кармана куртки потертый мерный стакан от шейкера.

– По старой схеме? – спросил он, уже откручивая крышку виски.

– По старой, – кивнул Роб.

Рубен аккуратно, с концентрацией хирурга, отмерил по стакану из каждой бутылки виски в общую, пустую банку из-под солёных огурцов. Это была их «дань» поварам из «Молота» – плата за молчание и будущие «сюрпризы» из чёрных пакетов. Остальное – их. Часть уходила на кухню, часть – в них. Круг обмена замыкался: еда за выпивку, молчание за долю, тепло компании – за ломтик колбасы и глоток жгучего самогона в ледяной комнате, которая на пару часов становилась крепостью.

Рубен поставил банку у двери, разлил самогон по простым гранёным стаканам. Сел на пол, прислонившись к дивану. Без тостов, без церемоний. Просто тихий, одновременный глоток. Огонь прошёл по горлу, разлился теплом в желудке, прогнал остатки кладбищенского холода. Каспар закрыл глаза на секунду. Наконец-то. Он был дома.