Дмитрий Золотарев – Козьи байки (страница 4)

Ее взгляд, скользнул по Хигу с легким кивком признания равного (или того, кого пока приходится считать равным), а затем упал на Веху. Она видела не раба в новой одежде. Она видела инструмент, который Хиг осмелился положить на стол рядом с фарфором и серебром.

Не дожидаясь приглашения, она заняла третий стул. Слуга, будто по незримому сигналу, поставил перед ней третий прибор и налил из второй бутыли «Холодного Кварца» в хрустальный фужер.

Девушка подцепила кусок мяса и бесшумно уложила его на свою тарелку, присоединившись к трапезе без лишних церемоний. Только когда со стола исчезли последние крошки, а обе бутылки опустели, Хиг отрывисто бросил:

– Обсудим условия.

– Мои неизменны. – Уголки её губ дрогнули в холодной улыбке. – Семьдесят на тридцать. И это ещё щедро с моей стороны.

– Как владелец… – начал Хиг.

– Ты – никто, – безжалостно перебила она. – Ты не в положении диктовать условия. Более того, прекрасно понимаешь: никто не станет иметь с тобой дело без моего согласия.

– И всё же, – голос Хига стал суше, – я мог бы найти кого-то за пределами твоей юрисдикции.

– Дикарей? – язвительно усмехнулась девушка.

– Свободные племена, – поправил калека.

– При желании, – её тон стал подобен лезвию бритвы, – я могу просто сравнять с землёй Потухшую Гору.

Она бросила короткий взгляд на раба, лёгким движением откинув прядь волос за ухо. В свете огня мелькнули маленькие серёжки из густо-фиолетового аметиста.

– Смею заметить, – осторожно вступил Веха, – что даже если вы эту гору и разворотите – а сомневаюсь я в ваших ресурсах мало – то найдёте лишь тоннели лавовых червей. Всё ценное оттуда уже давно вынесли.

Девушка пристально посмотрела на Хига. Тот упрямо уставился в пустую тарелку.

– Я предлагаю вам столько, что это может обрушить рынок. И при этом не требую своей доли.

Девушка рассмеялась – звонко и неприятно.

– Раб пытается диктовать условия? Ты, кажется, быстро забыл, каковы на вкус пытки.

– Пытки? – Веха усмехнулся, и в его голосе зазвучала ледяная, методичная горечь. – О, да. Ледяные Лорды высших кругов, несомненно, знают в них толк. Что в моде сейчас? Вырывать ногти? Вбивать под них ржавые иглы? Подвешивать под монотонную каплю? Или поджигать ведро с крысой на животе? После какого по счёту ногтя комок подкатывает к вашему горлу? Как долго вы способны слушать вопли того, в чьём живом чреве копошится загнанная тварь? Казни… – он прохрипел, и воздух сгустился. – Видели ли вы, как смыкаются створки Железной Девы? Довелось ли наблюдать, как на хрустальном ложе – чтобы не терял сознания – с человека заживо снимают кожу, а его родных заставляют на это смотреть? Когда родителей под дурманом заставляют пожирать собственных детей, и они… просят добавки. Лицезрели ли вы человека в тесной клетке с разъярённым минотавром? Казни… Вы не знаете о них ровным счётом ничего.

За ширмой послышался лёгкий скрип. Раб поднял голову, ноздри его вздрогнули.

– А я-то думал, откуда эта тяжёлая нота в ваших столь разных ароматах. Вы оба пахнете крысами. Вы, – он ткнул пальцем в девушку, – используете их как дешёвую, но преданную стражу. Вы, – палец переместился на Хига, – а вот ваши дела с ними мне ещё предстоит узнать.

Калека молча поднял ладонь, демонстрируя таящуюся в ней печать.

– Поумерь свой пыл, – прозвучало сухо. – Ты здесь лишь потому, что обладаешь нужными знаниями. Еда и кров – не милостыня. У нас просто есть дела поважнее.

– Ошибка, – улыбка Вехи стала почти жалостливой. – Вы явно плохо изучили, как расторгают подобные контракты. Я могу отсечь эту руку – и клятва падёт с неживой плоти. Могу призвать одного из мелких божков – они обожают такие игры. Вариантов – дюжина. Но я всё ещё здесь.

Он услышал бесшумную поступь сзади. Холодное лезвие прижалось к его горлу.

– Взобраться на ширму ты не догадался, – без тени страха обратился он к невидимке. – Едва достаёшь.

– Довольно! – властно оборвала девушка. Её глаза сверкнули холодным любопытством. – Я вижу, ты осознаёшь свою ценность. И не так прост, как казалось. Хотел указать на мою ошибку? Я её и так вижу. Пытаешься набить себе цену? Дальше некуда.

Хиг медленно покачал головой, принимая решение.

– Все сделки одинаковы, – заключил он. – Я согласен. Встречаемся у Живого леса. Через два дня на рассвете.

– За ним, – мягко, но неоспоримо поправил Веха. – На Полянах Преклонения.

– Пусть будет так, – выдохнул калека. – Какой объём камня?

– Три полные телеги. Размером с рабские.

Хиг кивнул.

– Одну забираю я. Вам, – он кивнул в сторону девушки, – две. Ты, – он встал, глядя на Веху, – получишь свободу, как и договаривались. А теперь отпустите нашего… проводника. Он нам ещё пригодится.

3

Те пару недель, что Вехе довелось провести за пределами своей клетки в городе-базаре, выдались не столько вольными, сколько странными. Он встречал ночь под пристальным взором расколотой Миониты. С тех пор, как её лик разбился, она не пряталась от солнца. Днём – бледное, почти прозрачное пятно в вышине. Ночью – холодный, режущий серп, нависший над миром, как уродливый шрам. Постоянное напоминание. Неудобное мгновение, которое не вычеркнешь из истории.

Город жил под этим шрамом своей пестрой, вонючей жизнью. Веха видел, как по каменным желобам улиц въезжали телеги с зерном. И тащили их не лошади, не мулы. Тащили их пугала. Такие, что ставят на полях – рваные куртки, набитые соломой, шапки-дырки. Через неделю вороны обычно выклевывают им глаза-бусинки и садятся на плечи. Эти же были… другого порядка. Их солома лежала плотно, как мускулы. На руках – добротные кожаные рукавицы. На ногах – сапоги, не знавшие стертых подошв. Они молчали, скрипели тележными осями и смотрели вперед пустыми глазницами. А когда одна такая телега, уже пустая, проходила обратно, Веха увидел в ней козла. Животное сидело, как пассажир, и жевало тряпку. И когда его желтый, щелевидный зрачок поймал взгляд Вехи, Веха ясно, сквозь уличный гомон, услышал хриплое:

– Чего уставился, червяк?

Той ночью он списал это на усталость, на отраву городских запахов – гнили, специй и металла. Но воспоминание точило изнутри, как самая острая грань луны в небе, отражаясь в самых неожиданных моментах.

Пространство сначала давило на него физически, словно воздух здесь был гуще и тяжелее, чем в клетке. Иногда, засыпая под открытым небом (а не под знакомым потолком из прутьев), он ловил себя на мысли: проще было там. Там был известный предел страдания. Здесь же всё было возможно, и от этой безграничности сводило живот. Но он сжимал челюсти, заставлял дышать глубже. Выживание – тоже привычка.

Работорговец попадался ему на глаза часто – красное, опухшее лицо в толпе, как маяк бессмысленного довольства. Доволен он был, судя по всему, только в одном состоянии: когда его глаза стекленели от перегара, а ноги заплетались. Тогда он улыбался пустотой рта, полной сгнивших зубов. Веха смотрел на него и думал, что клетки бывают разные.

А потом началась слежка.

В один из вечеров, ещё не зная, чем это обернется, он, лежа на плоской крыше своего временного пристанища, заметил, как на соседней кровле черепица изогнулась. Так, как гнётся под… чем-то, что хочет быть невидимым. Легкая рябь по глиняной чешуе. Затем – тишина.

«За мной? – мелькнуло у Вехи, холодной искрой. – С чего бы. Я – никто. Я – ничто».

Он решил не шевелиться, притворившись спящим. Внутри же всё сжалось в тугой, готовый к удару пружине. Его старая натура ещё дремала где-то в глубине, под толстым слоем оцепенения. Всплывали лишь обрывки, чужие знания, застрявшие в памяти, словно осколки в ране. Он вспомнил их насильственно, когда вышел вслед за Хигом на улицу, и солнце – яркое, наглое, беспощадное – ударило ему в глаза, ослепив и унизив. И когда зрение вернулось, он впервые увидел над собой дроблёное тело Меониты. На миг ему показалось, что его жизнь отразилась в её бледной безучастности.

Сейчас он лежал, положив руки под голову, и слушал городской шум, пытаясь выделить в нем один-единственный звук. Дыхание. Шорох ткани.

Прозвучал сдавленный свист, похожий на плевок сквозь зубы. Он почувствовал легкий, почти неосязаемый укол в шею, чуть ниже линии волос. Как если бы сел комар, но без жужжания, без предупреждения.

Кожа в месте укола заныла, потом защекотала, будто под неё подсыпали мелких иголок.

Не яд, – молнией пронеслось в голове. – Яд работает иначе. Это… что-то другое.

Он краем глаза, почти не двигая головой, следил за искаженной черепицей. Она замерла. Кто-то ждал.

«Ритуал? Разведка? Тогда… тогда будет и вторая игла.»

Мысли о проникновении в сознание накатили сами, холодной, соленой волной. Чтение мыслей, глубокое вторжение – это не обмен словами. Это пытка для обоих. Маги, лжецы и дознаватели, что практиковали это в попытке выудить тайну, часто теряли нить собственного «я». Сознание, в которое они погружались, начинало их перекраивать. Один, по слухам, так глубоко проник в голову убийцы, что сам возжелал убить его жертву. А потом – и его самого. А после, обнаружив себя в чужих руках, обагренных кровью его новой «семьи», не выдержал и отправил лезвие в собственное сердце. Другие просто гасли, как свечи на сквозняке, оставляя пустую оболочку. Третьи… третьи не возвращались, блуждая в лабиринтах чужого безумия, пока их тела не умирали от жажды, так и не открыв глаз.