Дмитрий Золотарев – Козьи байки (страница 3)

Они влились в толпу. Это было шествие, ведомое единым, ненасытным голодом. Жаждой наживы, власти, информации, связей. Голод раздувал щёки, заставлял глаза бегать, а пальцы – теребить кошели или рукояти кинжалов. Веха шёл позади калеки, точно в кильватере его трости, отмечая про себя типы голода: вот торговец, голодный до контракта; вот наёмник – до золота; вот шпион – до секрета. А он? Калека, казалось, был голоден до самого процесса – или, быть может, всё было много прозаичнее.

У арочных ворот, окованных полосами тусклой стали, образовалась пробка. Охранники, двое верзил в латах, отливающих маслянистой синевой, закалённого металла, методично сверяли имена со свитком. Их лица были непроницаемы. Здесь закон заканчивался, начинался Устав Ничейного Дома.

И сквозь гул голосов, сквозь ропот нетерпения, пробился другой звук. Тонкий, резкий, отточенный. Не крик, а скорее царапанье сталью по стеклу.

– …осмелитесь! Мой клан внесён в реестр! Я требую пропустить меня немедленно!

Ребёнок, – мелькнула первая мысль у Вехи. Он слегка выгнулся, заглядывая поверх голов. И ошибся.

Это была девушка. Лет восемнадцати, не больше. Белокурые волосы, коротко остриженные, едва касались заострённых кончиков ушей, отчего её профиль казался невероятно дерзким и хрупким одновременно. Но хрупкость обманчива. Её облачал доспех, от которого у Вехи, знавшего толк в необычном, задержался взгляд. Гибкая кора. Тонкие, эластичные пластины цвета тёмного дерева, обработанные и скреплённые так искусно, что они облегали тело, как вторая кожа, не сковывая движений. Он видел подобное лишь однажды, на шамане лесного племени за Скалами Плача. Защита, растущая на дереве раз в столетие, вывариваемая в маслах и закалённая духами. Безумно дорогая. Не для простых наёмников. Принцесса, – подумал он. Маленькая, яростная феодальная госпожа, впервые столкнувшаяся с тем, что её титул здесь – просто пустой звук.

Один из верзил, тот, что пошире в плечах, с лицом, напоминающим треснувший булыжник, преграждал ей путь своим телом.

– Имени нет, – его голос был глух, как удар молотком по наковальне. – Отойди.

– «Отойди»?! – её голос взвизгнул от неистовства. Она вся напряглась, будто кошка перед прыжком, но её руки, затянутые в перчатки из той же чешуйчатой кожи, что и доспех, оставались на безопасном расстоянии от рукоятей двух изящных клинков на поясе. Умна, – отметил Веха. Инстинкт самосохранения сильнее гнева. Знает, что драка здесь – мгновенная смерть.

– Я Элира из дома Вал’Норир! Найти моё имя в вашем пыльном свитке – работа для писца, а не для болвана с алебардой! Позовите старшего привратника!

Охранник даже не пошевелился. Его товарищ бросил на неё равнодушный взгляд и продолжил проверять толстосума в бархатных одеждах. Этот молчаливый диалог был красноречивее любой брани: Твои слова ничего не стоят. Твой клан ничего не значит. Уйди или тебя уберут.

В её глазах, синих, как ледник, бушевала буря из ярости, унижения и беспомощности. Веха видел, как она сглотнула, как сжались её тонкие, бледные губы. В этот миг она была не воительницей в диковинном доспехе, а просто девочкой, которой впервые в жизни сказали «нет».

Наконец, подошла их очередь. Верзила с лицом-булыжником скользнул взглядом по калеке, и что-то в его каменной маске дрогнуло.

– Добро пожаловать, господин Хиг, – произнёс он, его голос потерял металлическую глухоту, став почти что учтивым.

Хиг ответил едва заметным, сухим кивком. Веха последовал его примеру. Девушка, попирая стражу на чём свет стоит, шумно удалялась, специально пробираясь обратно, наперекор движению толпы.

Служка, облаченный в тунику из матового шелка цвета запекшейся крови, перехватил их у самого порога. Его поклон был идеально отточен, а улыбка – мерой вежливости, не больше. Он был дорогим инструментом в дорогом месте. Проведя их вдоль стены, в обход людского месива, он указал на столик в нише, полускрытой легкой ширмой. По деревянному каркасу струилась магическая лоза, ее листья – темно-синие, почти черные, – пульсировали едва уловимым серебристым светом. Это растение, Голодный плющ Норира, росло не от солнца и воды, а от накопленной магической силы места. Его корни уходили в саму энергетическую подушку Метафраса, и чем древнее и значимее был зал, тем пышнее был его покров. Здесь он был почти ковром.

– Позвольте, – голос слуги был тих, но резал гул зала, как лезвие по шелку. Он отодвинул массивный стул сначала для Хига, дав тому с болезненной точностью устроиться, оперев трость на резную спинку. Затем, с едва заметной паузой, – для Вехи. Этот жест был многозначителен: не рабу, не господину, а чему-то среднему. Тени.

– Смею предположить, господин Хиг, вы закажете как обычно? – спросил слуга, в его глазах мелькнуло нечто вроде профессионального любопытства.

Хиг кивнул.

– Да. Но принеси две бутылки «Холодного Кварца». И три прибора. Мы ждем еще кое-кого.

Слуга склонился чуть ниже, понимая, что уровень встречи только что поднялся, и исчез в полутьме зала, двигаясь бесшумно, как тень по воде.

Хиг вздернул салфетку – плотный лен с вытканным по краю геометрическим орнаментом – и расстелил ее на коленях.

– Если все пойдет согласно расчетам, а другой исход я счел бы личной математической ошибкой, – начал он, ровным голосом, будто диктовал писцу, – мы сможет тронуться сегодня же, после заката. Правда, маршрут придется скорректировать. Сделать крюк.

Веха, уже успевший оценить выходы, расположение стражников и толщину ширмы, посмотрел на Хига. Не церемонясь. Имя, оброненное стражником, теперь лежало между ними как новый инструмент. Совершенно бесполезный, но инструмент.

– Куда лежит наш путь изначально, Хиг? – спросил раб, подчеркивая последнее слово.

Калека медленно перевел на него свой стальной взгляд. В нем читалось легкое разочарование учеником, если б тот им был, который задает вопрос с подвохом в первой главе учебника.

– Сперва – к Живому Лесу. Затем – к подножию Потухшей Горы, что на границе пустошей.

– Если конечная цель – координаты, а не мускульная сила, – Веха тоже расстелил салфетку, его движения были еще неловкими после долгого перерыва в ритуалах цивилизации, – то крюка не потребуется. Идем прямо в Лес.

– Аметист, – отчеканил Хиг, и в этом слове прозвучал лед. – Ты предлагал аметист. Жилы. Геоды. В Живом Лесу, насколько мне известно, добывают колкую древесину, мхи и легенды. Не драгоценные камни.

– Я никогда не говорил, что мы будем его добывать. Я сказал: «Я знаю, где рождаются такие». И я сказал: «Я могу указать дорогу».

Раб слегка повернул голову, уловив движение. К ним, извиваясь между столиками, двигалась процессия. Трое служек, одетых скромнее первого, несли большие черные лакированные подносы. На них не было сверкающих крышек – еду выставили напоказ, как доказательство статуса.

Первый слуга поставил перед Хигом высокую узкую бутыль из синего стекла, в котором переливалась тусклая, почти серая жидкость – «Холодный Кварц», дистиллят на ледниковых водах с добавлением камнеломки, напиток, притупляющий чувство жажды и обостряющий холодную логику. Рядом появилась глубокая тарелка с «Супом из корней-молчунов»: прозрачный, как горный воздух, бульон, в котором плавали тончайшие серебристые ломтики клубня, меняющие вкус в зависимости от того, кто его ест. Для Хига он должен был быть пресным и минеральным, как вода из древнего колодца.

Вехе поставили глиняную кружку с темным, густым «Хлебным квасом», пахнущим дымом и ржаной кислинкой, и положили грубую лепешку «камень-прессник», которую полагалось размачивать. Но главным было блюдо в центре: «Гнездо Пересмешника». На плоском камне, раскаленном докрасна (маленькая руна на его нижней стороне тихо светилась), лежали три куска мяса неопределенного вида, обернутые в полоски сала и перевязанные сушеными стеблями полыни. Жар камня заставлял сало шипеть и таять, пропитывая мясо дымной горечью, а сок стекал в желобок по краю. Еда путника, воина, раба – но поданная с претенциозной театральностью Метафраса.

Веха смотрел на мясо. Запах ударил в него физической волной, вызвав спазм в голодном желудке и внезапную, животную слюну. Он взял лепешку – она была шершавой и теплой – и отломил кусок, стараясь сделать это не жадно, а методично, как разучивают жест. Он окунул хлеб в квас и отправил в рот. Кислота и дым ударили по вкусовым рецепторам, почти забывшим, что такое сложный вкус.

Хиг, между тем, ел суп беззвучно, малыми порциями, его внимание было обращено вовнутрь, на переваривание информации, а не пищи.

Лишь когда слуги, выстроившись в ряд, синхронно отступили и растворились, к их столику вернулся первый слуга, тот, что проводил их сюда. Его лицо было теперь маской почтительного ожидания.

– Ваш званый гость, господин Хиг.

Из-за ширмы, окутанной пульсирующим Голодным плющом, появилась девушка с аметистом. Ее платье было темнее ночей за окнами, нежно кутающих Тирп; из ткани, поглощавшей блики факелов, отзвуки световых кристаллов и сам солнечный спектр.

Дороже чем прошлое, – отметил раб. – В своей прошлой жизни, как он не пытался отречься от неё, ему пришлось повидать достаточно изысканного.

Только лицо и руки – бледные, острые – и камень на шее выделялись, как цели на темном поле. Аметист в ложбинке ее ключиц казался теперь глубже и холоднее.